За стеной из диких роз

Но в алеющих лучах солнца он рассмотрел страх в её глазах, не столько перед ним, сколько перед его отказом и какую-то необъяснимую горечь. Анна понимала, что в случае несогласия Клода она всегда может нарушить запрет и покинуть замок вместе с Жаком и Эленой, но это значило бы, что путь назад ей перекроет собственная совесть, и девушка осознавала, что этот выбор даётся ей не так молниеносно, как все предыдущие. Хозяин замка поверхностно скользил по душе девушки, пытаясь отгадать течение её мыслей, но чувствовал лишь, что она с чем-то борется: то ли с собой, то ли с ним самим.

— Ты хочешь уйти? — спросил он напрямую.

Анна подняла на него взгляд, резанувший, как раскалённый металл и плотнее сжала зубы, точно всеми силами пытаясь задержать рвавшийся на свободу ответ. Она прижала тыльную сторону ладони к губам и, отвернувшись вправо, посмотрела на заходящее солнце. Его лучи окрасили кожу девушки в алый и подсветили слёзы, появившиеся на глазах. Как она могла объяснить, что не может оставить ни его, ни тех детей? До этого момента она допускала мысль о том, что, возможно, готова была остаться в заколдованном замке вместе с его причудливым хозяином, но в последний момент она поняла, что не может этого сделать.

— Пожалуйста… — произнесла она отчего-то задрожавшим голосом, в котором были и надежда, и боль, и мольба о прощении. И что-то ещё неуловимое, но ощутимое: горечь, боль, обжигающая и крошащая всё внутри, от которой слепнешь и окончательно теряешь человеческий облик. Анна хотела уверить его, что это ненадолго, но голос отказался ей служить и девушка молчала, беззвучно шевелила губами в бесплодных попытках сказать хоть что-нибудь.

Клод всматривался в лицо девушки, надеясь найти в нём что-то ещё. На дне её глаз под пеленой слёз он увидел своё отражение — своё отвратительное, уродливое лицо, не ставшее прекраснее от появления Аннабелль, всё ещё вселявшее ужас, как раньше. Он видел страх, окружавший его облик, хлеставший из него, как из открытой раны, а к этому ужасу примешивалась унизительная жалость, обострявшая все самые неприятные чувства, которые только могли быть.