Единственная для принца. Книга 3

Заметил, что принц остался на месте, вернулся и посмотрел на Дамиана, чуть наклонив голову набок. На собачьей морде с вываленным из пасти языком читалась улыбка, какой может улыбаться только пёс.

Дамиан не реагировал, и пёс лёг, положил голову на лапы и смотрел теперь ужасно умильно – снизу вверх, помаргивая и не переставая улыбаться. А потом игриво вскочил, в прыжке развернулся, помчался к странному дому за кустами. Остановился, обернулся и снова радостно бросился к Дамиану, схватил призрачными зубами за штанину и потащил, весело и немного зло мотая головой из стороны в сторону.

Пёс уселся и уставился на принца со счастливой мордой, на которой так и читалось: «Ну, побежали уже скорее! Почему стоишь?»

Но Дамиан, не обращая внимания на эти ужимки, запрыгнул в седло и направил лошадь обратно, туда, откуда раздавался топот копыт небольшого конного отряда, отряда его сопровождения.

Дамиану, наследнику престола, взрослому мужчине, государственному мужу, хотелось плакать, когда он понимал – его неодолимо тянет к женщине, которая ему не ровня. Которая демонстрирует пренебрежение, к нему – к принцу и наследнику.

Никто! Никогда! Не смел показывать ему пренебрежение! Даже когда он был вторым, не наследным принцем, а уж теперь!.. Ах, что б тебя!

И Дамиан самым жестоким образом дёрнул за поводок своего Несносного Мальчишку. Да так, что пса поволокло за ним, резко пришпорившим лошадь.

Это когда его после встречи с Валери в доме Милэды куда-то влекло, он не понимал. То начинало тянуть к княжне прямо на совете у матушки, да так, что он физически чувствовал боль, то хотелось бросить всё, в том числе и совещание с министрами, советниками и безопасниками, и мчаться сломя голову в Новую Академию. Непонятно было. Но спасала железная воля и многолетняя выучка держать себя в руках.

Хотя было бы неправдой утверждать, что он совсем не понимал, что происходит.

Всё стало абсолютно ясно в тот вечер, когда недалеко от его покоев очередная женская фигурка выступила из коридора навстречу. И принц внезапно вспомнил, что давно уже гладкое женское тело не грело его ладонь, а прерывистое женское дыхание не тешило его слух. Телесный голод вдруг пережал горло и высушил гортань.