Предания серебряной птицы (Сны хрустальных китов том 1)

Снова в вышине над городом зазвонил тревожный колокол. Вторая тварь? Новое нападение? Но княжич даже сдвинуться не смог с места. Будто заворожённый смотрел он на всё увеличивающуюся лужу у своих ног, казавшуюся в темноте смоляной. Будто заколдованный, повторял: «Ничего, всё хорошо», - и губы, твердившие эту ложь, сводило судорогой. Холодные старческие пальцы вдруг сжались, и фонарщик приоткрыл глаза. Мутные, рыщущие, но пока не лишённые последнего присутствия угасающего разума.

«Надо бы прочесть молитву, чтобы его Эхо спокойно отправилось к Хранителям», - пришла к Османту запоздалая мысль, и взгляд сам поднялся к небу.

А оно уже совсем потемнело, сбрасывая последние дневные пушинки вместе с редкими облаками. Почти полная луна нежно подсвечивала одну из сторожевых башен, обрамляя её серебристой рамкой. Именно оттуда раздавался звон. Один удар, второй, третий… И снова, пока вечерний воздух, казалось, не начал звенеть сам по себе.

- Прекрасно.

- Что? – Приблизив своё лицо к лицу фонарщика, переспросил княжич.

- Прекрасно… это прекрасно. Колокол… Я так давно его не слышал, - Голос умирающего был слаб, но слова, на удивление, звучали вполне отчётливо. – Раз, два, три, четыре…

- Четыре, - пробормотал Османт. – Четыре!

Он снова обратил взор к фонарщику, но жизнь оставила того. Незаметно выскользнула из приоткрытого рта, унеслась туда – ввысь, чтобы слиться со звёздами. Но некогда было горевать. Некогда было плакать и призывать Китов, чтобы те спели о нём погребальную песнь. Колокол раздирался. Колокол будто хотел расколоться в своём неистовстве, и звон его сотрясал уже не только воздух, но и землю, передавался через преклонённые колени к плечам, к шее, пока вибрации не дошли до черепа.

Тогда-то очнулся Османт, завопил по-звериному.

Если один раз ударить – опасность на горизонте. Два – предупреждение, что враг уже у ворот столицы. Три – поднимай по тревоге дружину. А если в четвёртый раз стражник колотушкой долбанёт, тут уж спешить надо со всех ног.

- Терем! Ах ты, гадина! – ругаясь сквозь зубы, встрепенулся княжич.

Улицы извивались, переплетались, как нитки в клубке. Пару раз Османту казалось, что он заблудился. Сердце выпрыгивало из груди, кольчуга впервые начала мешать, сковывать и без того излишне медлительные движения, давить на плечи. Волосы, утром кое-как убранные узкой лентой на затылке, растрепались и, пропитавшись потом, прилипали к щекам и лбу. И сам себе казался княжич похож на мифического медведя –громадное неповоротливое создание.