Капойо

Она ходила по комнате, кусая губу, и зацепилась взглядом за короб с кемандже.

- Ты зря не играешь, Айлери. Ты бы успела научиться. Это помогает. Кемандже поёт, как истерзанная душа, но твоя собственная душа при этом становится светлее.

Она снова разгрызла губу до крови и остановилась, потом сунула руку в карман и достала сложенную и смятую бумажку.

- Гели, у тебя есть платок? - спросила она, прикладывая бумажку к губе. На белом листе отпечатывались красные пятнышки. - Я тут снова...

- Нет, - сказала Гелиэр.

- Я не брала с собой. Думала, ты носишь...

Аяна посмотрела на красные пятна на белом и развернула бумажку.

Глава 38. Бьётся в горле песня моя

Бьётся в горле песня моя,

Останься, молю!

Взгляд твой, тяжелее копья,

Сердцем ловлю.

Тронуть не смею я руку,

Не уходи,

Следы на песке, и ни звука,

Иду позади.

Жил я, и сердце моё билось подле тебя.

Словно огонь

Опалил мои крылья, я мёртв, но хожу по земле.

Я ослеплён.

Я улыбаюсь, но пусто внутри, моё тело – лишь тень

На опустевшей земле, и я падаю в бездну и тьму

Ядом разлуки пропитанный факел не может гореть

Брошу на землю его и сойду в изначальную мглу,

Ты, уходя, забрала путеводную нить, что вела меня к свету.

Несколько мгновений она всматривалась в незнакомый почерк, и вдруг распахнула глаза, потом нагнулась, подняла свой стакан и допила вино из него. В ушах стучало. Это были слова той рваной, рыдающей песни, которую Конда подарил ей, когда пришёл с «Фидиндо» на её праздник рождения.

Сегодня, двадцать седьмого июля, был его праздник рождения, но она на могла сделать ему подарок, потому что он был слишком далеко. Зато теперь у неё были слова той песни.

Аяна стояла и вспоминала мелодию, которую подбирала по памяти.

- Почему ты мычишь над бумажкой? - спросила Рида.

- Это слова. Это слова той мелодии, которой мой любимый позвал меня. - Она подняла палец. - Погоди. Мне надо... Сейчас.

Аяна села, не отрывая слегка плывущий взгляд от бумажки, и так же не глядя отставила стакан.

Она нагнулась и на ощупь вытянула кемандже, потом вслепую поправила строй и вытянула рубашку, второпях косо подложенную под струны и выбившуюся с одного края. Наконец она понимала, как именно надо это играть. Она просунула пальцы в смычок.

Кемандже зарыдала. Она стонала, как измученное, потерянное сердце, за которым Аяна шла два года, пытаясь догнать того, кто унёс его с собой.