Илинн

Оглянувшись, я увидела застывшую у стены сарая тощую ободранную кошку, которая напряжённо следила за мной, сверкая зелёными глазами. Поняв, что ее заметили и теперь с интересом рассматривают, она вжала уши в голову и испуганно зашипела:

— Шшшш!

— Шшшшш, — мой указательный палец легко коснулся губ. — Никому ни слова, хорошо? — подмигнула я ей.

Вместо ответа ночная охотница впечаталась в щербатую стену, а потом, выгнув спину дугой, молнией метнулась прочь, поспешно унося ноги. С беззлобной усмешкой я нашарила массивную ручку и, потянув ее на себя, осторожно вошла внутрь.

Изнутри лачуга оказалась такой же, как и снаружи — очень скромной, почти нищей. Прокопченный потолок, поддерживаемый почерневшими от времени балками нависал над земляным полом, отчего все вокруг казалось ещё меньше, чем было на самом деле. Но несмотря ни на что, здесь было довольно чисто и уютно, а в воздухе витал аромат хлеба и чуть скисшей ячменной похлебки. На лавке под окном, завешанного какими-то ветхими тряпками, я заметила женщину.

Судя по всему, она очень устала за день и ее совсем не беспокоила неудобная поза, в которой она забылась, умаявшись от дел по хозяйству. Я подошла поближе и вгляделась в ее лицо. Бледное, чуть осунувшееся, оно было чуть присыпано веснушками.

«И взять-то у тебя нечего», — вздохнула я и собралась было уйти, как вдруг заметила стоящую рядом со столом большой плетёный короб. Я склонилась над ним, и в нос мне тут же ударил аромат молока и чего-то сладкого. Этот запах мне был знаком с самого детства, с тех пор, когда нянчилась с младшими братьями и сёстрами.

Внутри, как в колыбели, закутанный в грубое одеяло, лежал младенец. Он был совсем крошечный, все еще покрытый тонким пушком, который так свойственен новорожденным. Его, тонкие почти прозрачные веки, опушённые длинными темными ресницами, были плотно закрыты и слегка подрагивали во сне, а на лбу росинками выступала небольшая испарина.

«Наверное, ему нездоровится или просто жарко», — подумала я, пристально рассматривая пухлое личико.