Белый китель, белое платье

Целых четыре года обучения он штудировал историю Демении, имена великих полководцев и оттачивал строевой шаг. Попав на фронт, он удивился небритым солдатам, их грубым словам, тяжёлым болезням, временами голодному сну, ведь все рассказы о войне были так просты и безоблачны, что реальность не вязалась с ними. И он ждал, что далее война раскроет себя с лучшей стороны. И раскрыла. Мортэус испугался нахлынувшему в минуту нападения ужасу, о котором ни разу не упоминалось на страницах учебников, огромному количеству искалеченных тел и душ, жестокости лейтенантов и офицеров и никчёмности выученных уроков.

Быстрые капельки бежали по щекам, ещё свежим и упругим, но уже покрытым мужественной порослью. Рыжая прядь, мокрая, одинокая, упала на высокий лоб. Ласковые солнечные лучи бегали по лицу, и ясные глаза ловили их, блестя и сверкая в отражении.

Одевшись, Мортэус вызвал слугу, но никто не отозвался. Но, как только он решил справиться о завтраке на кухне, дверь открылась, и в спальню вошёл Лурк, подтянутый, в строгой одежде, с пенсне на носу и без трости. Отец, раскрывший было рот для приветствия, оглянул комнату и остолбенел.

- Что случилось? – спросил он, поражаясь количеству бумаг. – Почему такой ужасный беспорядок?

- Я спросил слугу, но все заняты, – извиняющимся голосом ответил сын, подобрав пару листов с пола.

Мужчина, взяв их из рук юноши, наставительно проговорил:

- Беспорядок в голове рождает беспорядок внешний. Сомнения необходимо разрешать в утверждения, а не зарываться в них, – он хлопнул Мортэуса по плечу и краем глаза заглянул в написанное. – Откуда у тебя эти бумаги?

Он не знал, можно ли рассказывать Лурку о торговце, передавшем работы матери, не знал, был ли отец в курсе пристрастий его жены. Возмущённый, почти ненавистный взгляд пронзил юношу.

- Кто тебе дал их?

- Что плохого в этих бумагах?

- «Что плохого» – спрашиваешь ты меня? Плохо всё, – слюна брызгала из старческого рта, пальцы нервически дрожали.

- Отец, я расскажу тебе, если ты расскажешь мне.

Ощутив твёрдость и непреклонность воли сына, Лурк плюхнулся в кресло, не заметив под собой бумаги, вздохнул. Блёклые глаза перебегали от одного листка к другому то ли в просьбе о помощи, то ли в ужасе о воспоминаниях прошлого.