Белый китель, белое платье

Старец прямо смотрел на Мортэуса, ни на секунду не прерывая контакт, и говорил без тени презрения. От его открытости и простоты мужчине неловко, и он опустил глаза в пол.

- Ты не несёшь с собою мира, но и разрушение твоё несовершенное. Ты с должным уважением отнёсся к жителям и их верованию, не уничтожив последнюю надежду, – монах расправил руки, будто призывая ещё раз взглянуть на убранство храма. – И, хотя многое в твоих действиях, капитан-чужеземец, склоняет нас на вашу сторону, ты исполняешь волю, неугодную Аштари.

Мортэус хотел было объясниться, рассказать о том, как ему противны собственные поступки и слабость к повелениям генерала, но старец слегка склонил голову и поднял руку в останавливающем жесте.

- Страна наша разнородна: мы не можем отвечать за всех, мы не можем одобрять всего и поддерживать всякое начинание – многое может быть и чуждо, и отвратительно нам не меньше вашего. Я рискнул жизнью и пришёл к тебе, чтобы ты, Мортэус ван Хельц, принёс перед взором богини Аштари клятву, что ты закончишь эту войну.

Удивившись, что монах знает, как его зовут, капитан всмотрелся в лицо старца, но не нашёл в мелких морщинах ответа. Мортэус чувствовал, что тому, должно быть, также опротивели разрушение и лишения, раз он просит врага дать обещание. Он не увещевает его, не клянет всевозможными проклятиями, не сооружает для него огромный жаркий костёр и не подговаривает жителей вырезать солдат ночью, пока те спят. Монах, как и все уставшие от войны, просит об одном: завершить вражду.

- Я не могу клясться чужому божеству, – сухо проговорил Мортэус. – Но могу дать тебе, монах, слово капитана, что я положу конец кровопролитиям и распрям между нашими народами.

Внимательный взгляд старца долго не отпускал его. Обдумав слова капитана, он кивнул и, улыбнувшись, поклонился.

- Слово твоё сильно, пусть ты ещё и не знаешь, с чем предстоит столкнуться. Да освятят твой путь великая Аштари и бог, в которого ты веруешь!

Сморщенные, сухие руки протянулись к Мортэусу, и, схватив ладонь капитана, старец вложил в неё брошь в виде раскрывающегося цветка.

Лепестки едва приоткрывали сердцевину, как бы стесняясь внешнего мира, стебелёк с узкими листьями спускался зигзагами. Он сжал брошь в кулаке, и края лепестков вонзились в кожу. Монах снова поклонился и молча удалился в один из коридоров, скрывшись в какой-то зале. Некоторое время в голове капитана была вопрошающая пустота, всё казалось призрачным и неясным.