Вернувшийся

— Мне богов бояться?! Порченой крови надлежит быть в изгнании! А он себя Владыкой объявляет!

Владыка ятоллы — Аркост?! Боги с ума сошли? Вина на алтари пролилось слишком много, и им голову повело? Как Пантеон ему дорогу сюда проложил? Изгнанник и дальше должен по свету слоняться, а лучше гнить в каком подземелье, расплачиваясь за грехи своей семьи.

— То, что совершили его отец и брат, не смывается давностью лет, в ответе все поколение семьи, — понеслось из толпы.

Гаяра распрямила плечи, готовясь дать им всем бой.

— Тогда и меня судите! — заявила она смело и громко. — И полгорода! Как будто сами чисты! Да вся ятолла в этой грязи.

— Не надо, — остановил свою защитницу Раманд. Ей он распалять толпу не позволит. — Ясмир милосерден, с его позволения я здесь. А ятолла… имеет право меня ненавидеть.

Радоваться тому, что изгнанник прибыл домой, никто не станет. Друзей здесь найти было не должно, а вот врагов с лихвой.

— Ясмир простил тебя, но боги нет, раз кривой порог переступаешь, — Онра упорно стремился этим врагом стать прямо здесь и сейчас.

Раманд посмотрел на него. Тот выдержал взгляд упрямством.

— Моя вера имеет значение лишь для меня самого, вам не следует думать об этом, — произнес он тихо.

Побывав в храме, он знал, что никто пред алтарями Отвергнутых колени не приклоняет. Для него это радость. Ни к чему лишние встречи.

— Верно, — горячо поддержала его Гаяра и, вдруг схватив за руку, потащила за собой, — отстаньте от него.

Люди расступались волной. Услышанное слишком сильно повлияло на них, мало времени прошло, они еще не опомнились, не набрались храбрости, чтобы ударить.

Гаяра двигалась стремительно и быстро, свободные рукава яркого платья трепетали подобно крыльям.

— Не слушай их. Вороны! Лишь бы каркать! — гневалась девушка, оставляя толпу далеко позади. — Сейчас побегут к алтарям правящих, возопят.

Раманд глядел на нее со стороны, но не старался вспомнить. Может статься так, что не вспомнит уже никогда. Всякая память — темные воды, но его, скорее, смола. Подняться сквозь нее на поверхность почти ничто не может. То, что она осмелилась прикоснуться к нему, — изящная ручка, украшенная золотыми браслетами, — скорее уж безрассудство, не смелость.