Белое венчание

Изверги насиловали ее, глумились, брали за горло, словно животное, оставляя на нежной шее красные следы, по очереди прикладывались к ней, хлестали по лицу, таскали за собой и затем обессиленную спихнули в придорожный кювет. Старик подобрал Валеску, чувствуя, как еле стучит затухающее сердце, как борется за жизнь душа, как Изгой и его молитва держат ее над краем пропасти. Бросив еду, одежду и прочий хлам, который собирал весь вечер, Апостол из последних сил взвалил обмякшее тельце, с трудом донес до ельника и укрыл в сторожке.

Тот, кто был Изгоем, стоял на коленях перед кроватью и плакал. Верил и не верил. Не знал, кого из соперниц – Судьбу или Любовь, стоит благодарить теперь. Совпадение пугало своим откровением, глубиной и мистикой. Не оставалось сомнений, что мир управляем и всё в нем заранее предрешено. В руки человека доверено лишь одно: спасение, либо разрушение своей души. Только здесь сохранялась личная воля. И от нее зависело, какой сценарий для отдельной судьбы и всего мира выберут на небесах.

Валеска была маленькая, как куколка. Он тянул к ней ладонь, гладил волосы, трогал чуть вздернутый носик, брови, скулы. Они были такими знакомыми, родными, и он не держал слез, они падали на кровоподтеки, ссадины, алые рубцы. Хотелось вскочить, выхватить у старика ружье, бежать по бурелому к дороге, затем к городу, убивая каждого на пути. Изверги должны ответить. Впрочем… ответят. Они еще не знают, что на исходе мира ждет могильщиков вроде них.

Он медленно припал к рассеченным губкам, осторожно касался их, целовал. Уловив дыхание, он снова и снова вдыхал в себя ее воздух, наполнял грудь теплом, светом, мириадами мотыльков, которые порхали внутри него, превращаясь в частички огня. Валеска дрожала, но не приходила в себя, лишь слезы заблестели на ресницах. Он смахивал их на ладонь, смотрел, как они блестят, словно хрусталики, в свете керосиновой лампы.

Ласка сменялась бессилием, нежность вплеталась в боль.

Не справляясь с душой, которая парила, словно воздушный змей в штормовом небе, он поминутно выбегал на улицу, дышал морозным воздухом, ловил губами снег, снимал с покатой крыши белые пригоршни и растирал лицо. Стоял лишь мгновение, затем вновь врывался в дом, и не глядя на старика, который уже набивал патронташ, бросался к Валеске, вновь целовал ее, шептал что-то на ушко, брал в ладонь холодные пальцы, поминутно поправлял изорванные бушлаты, чтобы ей было теплей.