Сегодня изменит все

— Две недели назад позвали мэтра Вилена к юной Пелотте, купцовой дочке.

Иржик видел ее несколько раз. Девице весной исполнилось четырнадцать и росла она бойкой, смешливой и прехорошенькой, уже сейчас многие заглядывались, а лет через пять от кавалеров отбоя не будет.

— Плохо с ней сделалось, вся высохла, лежала, не вставая.

— Дурной глаз? А почему к нам не послали?

— Потому что мэтр Вилен не робкого десятка оказался, да и купец его подловил на слове, будто любое колдовство наукой победить можно. В общем, излечил он Пелотту.

Полностью. И трех дней не прошло, как она и вставать начала, и по дому помогать матушке, а потом и из дому выходить. И, знаешь, Иржин, если и пробовали наслать на нее болезнь сызнова, ничего у них не вышло.

— Силен лекарь, — уважительно произнес Иржик, а про себя подумал, что, должно быть, и не прост тоже. Скорее всего, никакого дара у него нет, а может слабый, вне Тарьи дремавший, а здесь — вблизи источника — проявившийся, однако в старинных артефактах и в науке, что люди вместо магии познают, сведущ.

— Силен-то силен, да только теперь к нему в дом беда пришла.

— Тоже болезнь?

— Болезнь-то болезнь, только не телесная… или не совсем таковая. Вначале просто сны тревожные, затем видения наяву. Страшно в доме стало, но мэтр Вилен крепился. Никому, лишь мне по секрету о них рассказывая. Я глянул по дому, но знак, видно не кровью и не смолой намалеван — ничего не увидал. Но хуже то, что не только мэтру Вилену поплохело. Его домашним — тоже. Он поначалу справлялся, но вот вчера вышел из дому, а войти обратно не сумел.

Как стена у порога. Только не ощутимая, а из ужаса состоявшая — стоит, не пускает. Мне вот тоже жутко — никогда такого не испытывал, шагу не сумел сделать. А дома в постелях жена и дочь, на крики не отзываются: то ли спят и не слышат, то ли дом все звуки извне глушит, то ли…

— Не произносите, я понял, — попросил Иржик. — Не стоит. Слова, знаете ли… могут обретать силу, если грань близка.

— Не стану каркать, — сказал Эрвин.

— Да будет тебе известно, Эрв, — донеслось от двери, — вороны карканьем своим, напротив, темному колдовству препятствуют. Этих птиц раньше специально держали в помощь: развеивать опасные чары. Уже потом, когда в королевство ересь пришла, орденом света истины обозвавшаяся, нас, колдунов, кошек с птицами и прочими зверями черных цветов, стали причислять к тьме и злу. Благо, недолго то продолжалось, но в головы невежд, дураков и суеверных въелось намертво.