Cursed: cold embrace of the wind.

Так вот, о чем я? После восшествия Габриэля на трон, Дэкарды убили в среднем за двести лет лет больше в три раза, чем за время присяги Геле. А времена в то время были намного жестче. Именно поэтому сейчас про наш клан ходят слухи, как о прогнившем. Таком же, как и его правитель.

Проскальзывая мимо охраны и передвигаясь по крыше замка, я добираюсь до нужных мне покоев. Теперь я понимаю почему Флор так легко приходил ко мне по вечерам. Охранники и рыцари попросту пьют в вечернее время, ведь никто за ними не следит.

«Как только вернусь, они получат по двадцать суток ареста! Ну я им задам!» — ругаясь про себя, я перевожу недовольный взгляд на высокие белые двери.

Открывая дверь ключом, я сначала стучу, а потом, после длительной тишины, захожу.

Габриэль счел нужным закрывать эту женщину в комнате, чтобы она не доставляла ему лишнего беспокойства. Ведь все в замке считают её больной, поехавшей на голову. Я тоже такой считала.

Когда я захожу, вижу молодую девушку, сидящую на подоконнике и с любопытством разглядывающую оранжево-красное небо.

У неё светлые, длинные волосы, стекающие по её обнаженной, белой спине. Темно-синие, с пышной юбкой, платье делало её торс значительно меньше. Аккуратное, как у куколки личико обернулось в мою сторону, и на прекрасной коже, без малейшего изъяна, выразилось искреннее удивление.

— Ваше Высочество. — я опускаю одно колено, кланяясь ей, как рыцарь.

Она соскакивает с места, испуганно смотря на меня.

— О, не нужно.

Не нужно. — взволнованно тряся руками, говорит она. — У меня нет титула. Не нужно ко мне так обращаться.

Что правда, то правда. Габриэль забрал у неё право претендовать на трон, обосновав это её неуравновешенным состоянием и неспособностью управлять государством.

Поднимаясь на ноги, я скидываю с лица повязку и капюшон, на что она лишь весело хмыкает, так, будто уже давно знала, что это я. Жестом женщина приглашает меня за стол.

— Тогда как мне вас лучше звать? Мадам? — принимая её приглашение, и присаживаясь, спрашиваю я.

— Может тетушка? — немного подумав отвечает она. — Тетушка, — было бы хорошо, ведь твоя мама была мне как сестра.

Упомянув о моей матери, её рука, наливающая мне чай, дрогнула.

Королева осталась в теле пятнадцатилетней девушки, навсегда запечатлив эту скромность, идеальность и робость, застывшую в её лице. Она как бутон, который уже раскрылся, но завянуть так и не сможет. И многие считают это в ней чудесным.