Не оставляй меня

Кара только посмеивалась да отшучивалась, когда подруга интересовалась, почему ей родители не пишут:

— А чего писать? Жива, здорова, да и ладно. Лу, у меня отец в длительной командировке, мама с ним поехала. Письма долго идут, так что позвонить проще.

— Бедная! — тут же забывала о собственных горестях Лу. — Я своих хоть в увольнительных вижу!

Но и этих дней становилось все меньше. Лейтенант зверствовал — лишал выходных за малейшие провинности.

Плохо убранная комната. Недостаточно тщательно выметенный плац.

— Я должен слышать один удар, когда вы ноги на землю опускаете. Один! А не десяток разрозненных! Еще раз!

Но, как он ни ругался, сам, как и прежде, от занятий не отлынивал: шагал, пел, замирал «на караул» вместе со своими подопечными. И только убедившись, что курсанты поняли, что именно от них хотят, требовал исполнения. Но всегда — безукоризненного.

За это его ненавидели.

— В соседнем отряде так не издеваются! Строевая строевой, но личного времени не лишают, да и увольнительных тоже.

— Да в лейб-гвардию не взяли, вот и зверствует... другим туда дорогу перекрывает.

Кара на все эти заявления молчала. Та реплика про протекцию, когда командир впервые не нашелся, что ответить, оказалась единственной на эту тему. Девушка не говорила об этом ни прилюдно, ни наедине с Лу:

— Это как острой палочкой в ране ковыряться.

Но сам лейтенант то ли не знал об этом, то ли не оценил. Каре, как и прежде, больше всех доставалось. И окриков, и нарядов. Только теперь они плацем не ограничивались. Девушка то в столовой работала, то в прачечной. Но чаще — замирала без движения у «позорного столба» — так называли особый пост у въезда в Академию. Единственное место для дежурного, не защищенное ни от солнца, ни от ветра, ни от дождя. И стоять следовало, как у входа в парадную залу королевского дворца: навытяжку, не шевелясь, даже моргать рекомендовалось через раз, а то и через два.

Но раз за разом движения становились все увереннее. Ружье уже не казалось таким неподъемным, да и упражнения давались легче.