Пересвет

Он днём освятил его в церкви, думал князь, что если колдун вдруг ошалеет, кинется на них, то вобьёт ему нож то под рёбра. Хотя больше Андрей надеялся на золото. Знал, что какой бы всемогущий колдун ни был, воровать им дьявол способности не дал. Только то, что добровольно отдают, то и могли они принять. А Ерошка верно учуял, что золота много ему Семён отсыпет: — лишь бы угодить невезучему в любви князю Оболенскому.

Деревянным ковшом черпнул кипятка Ерошка и поставил его на лавку. Из мешочков своих, замызганных, истрёпанных начал щепотками сыпать в парящую воду сухие былинки и лёгкие порошки.

Пахнуло гнилью, зловоние поползло по баньке, князья, стоящие за порогом, наморщили носы, а вскоре и вовсе лица закрыли.

— Маманова трава, пропадинная кость, сердце брось да кровь положь! — набирая силу голосом, затряс башкой Ерошка. — Ноготь могильный, неси свет бессильный. Мойло, тойло, свурка турка!

Колдун разошёлся. Он видел, что всё у него получается, идёт как и подобает, и решил потрясти князей одной выходкой.

Делал так редко — шкура потом чесалась. Но надеясь на большой золотой куш, решился Ерошка.

Достал он из котомки ступку и толкушку, смастерённых из медвежьего дерева чуть ли не самим Бортеем-лихолазом. Сыпнул в них воробьиного семени, озёпной травы, сушёных по весне лыкожралов и быстро размолок в труху. Ладони свёл в горсть, зачерпнул дважды кипятка в котле и долил в ковш. Туда вывалил труху из ступки, запахло прелой листвой. Уселся возле ковша Ерошка, ссутулился, замолк — услышал тут на вышке тонкий писк Семён, невольно глянул туда, старуха в серой кацавейке рот себе зажимает там, рядом банник замер, — а колдун вдруг заныл, заныл, руки в стороны растопырил.

От ужаса и небывалого страха князья, хоть и воины бывалые, и не боялись никого и ничего, едва в штаны не навалили. Ерошка заныл и резко, как срубаный саблей боец, поник, а из глаз у него выплыло сиреневое облачко. Оно завертелось и обратилось в маленького Ерошку. Андрей попятился и ударился спиной о стенку. Очнувшийся от стука Семён подхватил его, не дал упасть.

Оба, раскрыв рты, глядели, как мягко, будто выпотрошенный, валится на пол колдун, а сиреневый Ерошка, захохотав, нырнул в ковш с чудным настоем.

В баньке стало очень тихо. Внезапно лопнула головёшка в каменке, Оболенские вздрогнули и наконец-то перевели дух. Семён хотел что-то сказать, но Андрей поднёс палец к губам: дело ещё не кончилось, на колдовстве молчать надо. Снова началась тишина, такая, при которой в ушах звенит.