Улицы разбитых артефактов. Череп в холодильнике

Мне придется вкалывать целый год, чтобы расплатиться с ним!

Каждое мгновение складывалось для меня в настоящую вечность. Понятия не имею, сколько именно времени миновало. Для меня — не менее часа, хотя, скорее всего, сеанс продлился намного меньше. Наконец, Спайк убрал руку от головы блондина и повернулся ко мне.

— Ну как, готово? — тут же выпалила я.

Старик, однако, медлил с ответом. Он сурово сдвинул кустистые брови и вновь с ожесточением вцепился себе в бороду.

Я напряглась. Нехороший знак. Очень нехороший! Неужели травма оказалась серьезнее, чем я предполагала? Но даже если речь идет о сотрясении — то почему Спайк так хмурится? Это же для него так, раз плюнуть.

— Молодой человек, а ведь вас прокляли, — внезапно заявил он. — И прокляли со знанием дела.

— Что?!

От такого известия несчастный Фарлей едва не свалился со стула. Вскочил на ноги и неверяще уставился на Спайка.

— К-как прокляли? — запинаясь, переспросил он. — За что прокляли?

— Мне-то откуда знать, — огрызнулся целитель. — Это тебе, мальчик мой, должно быть ведомо, кому ты так насолить умудрился, что на тебя порчу наслали.

Фарлей удивительно спокойно отреагировал на то, как легко и непринужденно целитель перешел при общении с ним на столь дружескую ноту. По всей видимости, ему сейчас было не до размышлений о правилах хорошего тона. Блондин выпрямился и уставился поверх головы Спайка, переваривая услышанные новости.

Я с удивлением заметила, как посуровело лицо моего случайного знакомого. До сего момента он выглядел, если честно, достаточно безобидно.

Ох! И я невольно поежилась, пораженная столь быстрыми и значительными изменениями в облике блондина. Такое чувство, будто до сего момента он лишь успешно притворялся простофилей, но сейчас предъявил нам свой истинный облик.

— Проклятье смертельное? — сухо, почти не разжимая губ, обронил Фарлей.

И опять он повел себя странно. Любой другой человек на его месте впал бы в панику, принялся метаться по комнате и страдальчески заламывать руки, вопрошая, что же ему делать. Но ничто в голосе или в выражении глаз Фарлея не говорило о страхе. Он напоминал сейчас сжатую до предела пружину, готовую в любой момент стремительно распрямиться.