Сделка-2. Бездна

определенные проблемы с этим там, откуда я пришла, — грудь начало ломить. Черт, нужно молоко сцедить и сделать что-нибудь с лактацией. Перевязать грудь что ли? Иначе я загнусь от мастита, если, конечно, один знакомый недомаг не освоил, наконец, исцеление, а мне еще моего ребенка искать. — Так почему ты так уверен, что именно сейчас Косте ничего не грозит?

— Потому что его не убили сразу. Повторяю, заложников уровня наследников престола очень хорошо содержат. Часто таким пленникам живется даже лучше, чем домочадцам похитителя.

— Ты что-нибудь выяснил? Почему у тебя такой вид, будто ты знаешь, кто именно украл нашего сына?

— Здесь каким-то образом замешаны демоны, — Артур снова лег. — Не знаю, они просто участвовали в похищение, или все-таки были его организаторами. И это первое, что я постараюсь выяснить. Хотя пока понятия не имею, куда я могу двинуться, чтобы выяснить подробности.

— Ты никуда не поедешь без меня, — я поднялась и взяла пустую чашку с туалетного столика, понюхала ее, пытаясь определить, что в нее было раньше налито.

— Я и не сомневался, — Артур внимательно смотрел, как я расшнуровываю лиф платья. — Что ты делаешь?

— А ты как думаешь? — огрызнулась я. Его взгляд меня сильно нервировал, но мне было не до стеснительности, которой я, впрочем, никогда не страдала.

Все-то время, пока я избавлялась от молока, Артур не сводил с меня глаз.

Я поморщилась. Было больно, но другого выхода я не видела. Здесь нет препаратов, уменьшающих лактацию. Надеюсь, что все обойдется без неприятных последствий.

— И когда ты снимешь бинты? — я обернулась. Артур встал с постели и теперь стоял возле столика.

— Когда-нибудь сниму, — я пожала плечами. — А что?

— Ты моя жена, — он ответил как-то неуверенно.

Мне внезапно стало смешно, только сейчас до меня дошло, как он попал. Если бы я не пребывала в ступоре от потери сына, то наверняка злорадно расхохоталась бы. А потом разревелась, скорее всего, от обиды. Всем нужен только мой сын. На меня саму наплевать даже моему мужу.

Впервые в жизни я ощутила себя племенной кобылой, которая сделала свое дело и теперь может где-нибудь тихонько удавиться к всеобщей радости.