Семь отравленных яблок

Прозрачный и беловолосый, он похож на призрака или на мотылька. На бледных щеках лежат длинные тени от белых, будто покрытых изморозью, ресниц, грудь тихонько вздымается.

Хорошо, что Идле спит. Я могу пересидеть здесь, пока в моей душе не уляжется буря, поднятая поступками и словами Карны. Зачем он это сказал? Зачем он хотел поцеловать меня? Что мне теперь делать? Голова начинает болеть. Не хочу ни о чём думать. Не хочу ничего решать.

Внезапный вздох, раздавшийся рядом, вырывает меня из невесёлых дум. Ресницы Идле трепещут крыльями бабочки и поднимаются, открывая дымчато-серые глаза.

— Б-бла-анш, это т-ты? — его голос осип от долгого молчания, слова спотыкаются.

— Ой, Идле, ты проснулся! А я тебе поесть принесла! — пододвигаю тарелку поближе к нему, но он не обращает на неё внимания, продолжая внимательно рассматривать меня.

— Т-ты чем-то расстроена, в-верно? — он медленно поднимает руку и гладит меня по щеке холодными пальцами.

Эта неожиданная ласка застаёт меня врасплох, и я внезапно начинаю плакать. Слёзы заволакивают мой взор, из груди рвутся рыдания, и Идле притягивает меня к себе, удобно умостив мою голову у себя на груди.

— Н-не плачь, Бланш, я с тобой, я здесь, — он выговаривает слова всё чётче, его прохладные руки гладят меня по спине, — И ты тоже можешь остаться со мной, здесь, в безопасности и покое.

Голос Идле, мягкий и шуршащий, обволакивает меня серебристыми паутинками, успокаивает, убаюкивает. Кажется, мне что-то нужно было сделать. Наверное, просто кажется. Как же спать хочется.

— Засыпай, Бланш, засыпай. Твои сны будут чудесными, я обещаю. Ты будешь спать, просто спать, и твоё время остановится, как у бабочки в хрустале.

«В янтаре», — хочу поправить я, но язык не слушается. Веки кажутся свинцовыми, их невозможно поднять. От Идле пахнет так приятно, будто лавандой и цедрой апельсина. Его мягкие волосы щекочут мне щёку, когда он склоняется надо мной.