Сорцерий. Книга II. Свет во Тьме.

Узкую комнату подземелья заполнял полумрак. До нее добиралось лишь слабое освещение магических кристаллов, редко рассаженных по стене бесконечно длинного коридора. Здесь царили тишина, сырость и холод. Виктория опустилась на каменный пол в углу комнаты, уткнулась лицом в колени и сорвалась на слезы.

— Простудишься, милая, есть же койка, — послышался хриплый женский голос.

Комнаты подземелья разделяли широкие прутья. Ведьма вытерла слезы рукавом и приблизилась к той стороне, где прозвучала речь. Виктория с трудом разглядела лохматую женщину, сидевшую в темноте.

— Настоящее мучение в том, что это место не даст тебе умереть. Я пыталась — оно заколдовано! Мой тебе совет: не создавай себе лишних проблем и просто существуй столько, сколько тебе отмерено.

— Я здесь не останусь, я вернусь к дочери, — твердо решила Виктория. — Подойди ко мне, помоги снять колье.

— Нет, милая, здесь даже волоском не обменяться, околдованные решетки сожгут мою плоть.

Она демонстративно поднесла палец к разделяющей их границе. Возникшее вдруг голубое пламя мгновенно изуродовало его, а из ниоткуда появившиеся золотистые огоньки слетелись и восстановили поврежденную кожу.

— Как видишь, милая, ты останешься здесь в том виде, в котором тебя оставили.

— Ты давно здесь? — Женщина не ответила, лишь улыбнулась.

— Жила-была девушка, ее звали Леда, — она принялась напевать невпопад то, что придумывала на ходу и, подхватив юбку серого платья, закружилась в подобии танца. — Леда любила небо, звезды и облака. М-м-м… На-на-на… И звезды даровали ей счастье, но земля все у нее отняла… М-м-м… На-на-на…

— Кто она, эта Леда?

— Ее уж нет, — губы женщины изогнулись в ядовитой ухмылке и глаза вспыхнули в насмешке, заставляя обвинить в преднамеренном убийстве.

Виктория часто наблюдала за соседкой. Большую часть времени женщина улыбалась, да и в целом выглядела умиротворенной. Видимо, она просидела здесь столько лет, что сошла с ума и стала вполне счастливой. Уже сложно представить, что такая радостная женщина сотворила нечто ужасное и оказалась в темнице. Изуродованное лицо в совокупности с ее счастьем вызывало жалость, хотя, наверняка, это было то еще сражение за неправильные идеалы.