УВМД-1. Семь рыцарей для принцессы

А Герман подумал о том, что наверху были острые пики для ловкачей, вроде Дзюн, но, кажется, с девушкой все в порядке.

– Что там, Дзюн? – Герман прислушался к тишине за забором, а вместо ответа на вопрос сверху упал серый клубок и размотался тонкой веревкой. Через грубое волокно серебрилась магическая нить.

– Эй, и что это? – Рене прищурился, брезгливо обхватывая веревку двумя пальцами.

– Не шуми, – попытался образумить его Герман.

– Да она даже мою кошку не выдержит. Ты что, предлагаешь мне лезть по ней? Я лучше поищу что-нибудь посерьезней.

Рене отвернулся, изображая бурные поиски. Теперь вместо любопытства от рыжего тянулись щупальца недоверия и обиды. За забором нетерпеливо прокашлялась Дзюн. Как всегда немногословна. Герман отмахнулся и взялся за нитку, потянул, отмечая ее прочность, и вскарабкался наверх.

– Нет, ну она точно над нами издевается, – бубнил задетый за живое Рене. – Я не такая кнопка, как она. Меня эта лесочка пополам разрежет!

Он обернулся и растерянно позвал:

– Герман? Гера…

“Лесочка” недвусмысленно подергалась, привлекая внимание.

Перетащить через забор рыжего оказалось самой сложной задачей, потому что он беспрестанно ныл, жаловался и ничуть не пытался облегчить товарищам жизнь. В итоге на противоположной стороне все трое очутились изрядно измотанными, разве что кроме Дзюн Мэй. Девушка тут же велела им заткнуться и не высовываться, а сама осторожно выглянула из невысоких зарослей колючего кустарника, росшего вдоль забора, на дорогу. Предосторожность была не лишней.

– За ним!.. – рванулся Рене, однако Герман вцепился в его воротник обеими руками.

– Не будь идиотом, – осадил он и покосился на Дзюн. Она вскинула руку, призывая к молчанию, и спустя минуту выдала:

– Идем за ним.

Ничего лишнего вслух озвучено не было, но Герман уже давно понял, что его секрет для Дзюн перестал быть секретом, если вообще когда-нибудь им являлся. Он кивнул и вышел вперед. Рене что-то хотел сказать или спросить, но передумал. От него ощутимо повеяло неудовлетворением и чем-то похожим на задетую гордость. Конечно, это лишь предположение, но Герману терпкий запах и горьковатый привкус миндаля под языком навеяли именно такое сравнение.