Суженый

Он не мерз в такой легкой одежде в мороз, никогда не разговаривал, его внешность не запоминалась. Даже глядя в упор, изучая каждую деталь, мозг почему-то совершенно отказывался фиксировать образ в памяти. Только глубокий шрам на губах всегда был на глазах.

В знакомстве с Любовью Фридриховной – мужик ее голосом частенько любил одергивать свой транспорт – имелся некий плюс. Точнее, в ее соседе. Тому получалось ограничивать жезл, поэтому ночной лунатизм прекратился. Навсегда ли, Олег не знал, однако несколько приободрился.

У него, можно сказать, появилась маленькая передышка.

И парень наслаждался передышкой, пока они не побывали на неживом поле, усеянном людьми, будто лес грибами. Эта картина поражала масштабами. С другой стороны, он нашел пропавших. Все-таки работа в «Лавке чародейки» имеет некоторые преимущества: ненароком можно услышать интересные сведения, посетители бывают очень разговорчивыми, особенно если расположить к себе.

– Пора! – воскликнула женщина, в голосе слышалась патетика.

Еще бы зловещий смех, и будет забавно. Однако Олегу было не до смеха.

Они приехали на Мойку 94 в Юсуповский дворец. Головин удивился бы, но ни сил, ни желания на это не осталось. Хоть он родился и вырос в Питере, сильно по музеям не расхаживал. Бывал в Эрмитаже, Русском музее, а те, что были в школе не очень-то отпечатались, потому что либо хотелось спать, либо дурачиться.

Любовь Фридриховна передвигалась по коридорам стремительно, игнорируя всю красоту интерьера.

Конечно, она-то захаживала сюда парочку раз. На Олега навалилась апатия. В его руках холодел жезл, он уже предчувствовал жатву.

Снующие туда-сюда люди игнорировали и Олега, и Губы Со Шрамом, словно не замечали. Наверное, так и было, не зря же женщина как-то колдовала над Головиным. Должно быть, здесь всех ждет сюрприз. Ну ничего, сюрпризы – это ведь так здорово!

В библиотеке собралось несколько мужчин, преимущественно в возрасте. Олегу стало жаль этих старцев.

На секунду. Но почти сразу же все эмоции в нем умерли. С каждым днем он более не мог любить, не мог ненавидеть, не мог дышать, не мог просто жить и продолжать агонию собственного существования. Где-то в черепной коробке билась мысль о том, что с ним что-то не так. Но изменить уже ничего нельзя.

– Я вижу, у нас полно положительных результатов, – язвительно произнес Владимир Рубенштейн. Его отец, как всегда, сидел в кресле с газетой.