Головная боль без возврата и обмена

Все пространство вокруг нас потемнело, словно всю жизнь высосали, и Взгляд показал мне существ мрака, что очнулись от такого колоссального выброса и поползли по округе. Я ослепла. На ощупь осязая, как хозяин поворачивается ко мне лицом, я ткнулась лбом ему в грудь и мысленно отключилась, а когда очнулась, поняла, что, собственно, он держит меня за плечи и успокаивает магическими наговорами. Спокойный, монотонный голос клонет в сон, но я стойко борюсь с этим желанием, щурюсь и бью себя хвостом по ногам, стараясь задеть шипами голые щиколотки и вызвать отрезвляющую боль.

- Перепугалась я знатно.

Даниэль улыбается и, наконец, отпускает меня. Враз становится холодно, меня бьёт дикий озноб, но я не спешу говорить ему об этом, я благодарна просто за то, что не бросил, спас, успокоил.

- Пойдем, - шепчет он и берет меня за руку, переплетает наши пальцы. Его голос слышен сильнее раскачанного колокола, все звуки мешаются в одну кашу, я споткаюсь, но иду за ним, сжимаю ладонь сильнее, чтобы не вздумал отпустить, и окончательно успокаиваюсь тогда, когда мы выходим на поляну к обеспокоенным Эви и старцу.

Они оба в шоке молчат, пока Даниэль со вздохом сажает меня на одеяло, расстеленное прямо на траве, щелкает над ушами пальцами. Не реагирую, продолжаю сжимать его руку и взглядом просить никуда не уходить, боль в груди растет страшная, но не физическая - моральная. И он отпускает меня, отдает свою куртку, позволив согреться, и уходит к Эви, чтобы всё объяснить, и я благодарю его мысленно за это, ведь, как известно, темная магия - это проекция.

Готовка обеда проходила в немом молчании. Я старалась не вмешиваться, больше думала и слушала других, пока Эвирендел шлёпал по примятой поляне и то и дело кидал в котелок с бульоном шинкованный дикий лук, капусту, свеклу. Невесть откуда выползшая Гленда молча дулась на всех нас, сидя в отдалении на пеньке, и делала вид, что дальняя часть поляны для нее весьма интересное зрелище. По итогу тяжесть сегодняшнего дня все же легла на мои плечи коваными тяжёлыми цепями, и я просто отключилась, когда прислонилась спиной к деревцу позади себя.

Будить меня никто не стал, поэтому я проспала большую часть дня, а когда проснулась к вечеру, с радостью заметила сидящего рядом хозяина. Он держал в руках ручку из гусиного пера и писал в увесистой толстой тетради в твердом переплете какие-то знаки. Поодаль дремал Эвирендел, то и дело шмыгал носом и почесывал его лапой. А на нем уснула гусеница, свернувшись в некое подобие улитки.