И это все, за что я борюсь

Вот только на этот раз было еще больнее – по приказу принца гвардейцы выпустили меня, и я упал на пол безвольной куклой. Я смог не издать ни звука и даже поднять голову к своему мучителю.

-Надо же, какой крепкий! –Удивился Синк, ударяя меня сапогом по ребрам. 

  Я пытался не застонать от боли, но она была такой сильной, что мне казалось, будто мои кости превратились в порошок. Откуда в принце столько жестокости?

  Во что же влипла Милит?

  Я закрыл голову руками, но Синк снова как-то ухитрился схватить меня за волосы.

Надо было обрезать их как можно короче после того, как Лорента засыпала нелестными комментариями мою излишне длинную вьющеюся челку. 

  Принц поднял мое лицо, присев на корточки, чтобы мы смотрели друг другу в глаза. Мне оставалось лишь надеяться, что из моих глаз не катятся предательские слезы боли и унижения.

-Я убью ее, если ты не сознаешься. А если пустишь меня по ложному следу, то ее смерть ты увидишь своими глазами.

-Я не знаю, где он. –Я так устал повторять это, что решил больше ничего не говорить этому тупоголовому упрямому идиоту.

  Он резко отпустил меня, и я рухнул на пол, как на мягкую перину. Мне захотелось, чтобы они ушли и оставили меня здесь, в покое и в одиночестве. Мысли проносились в моем воспаленном разуме одна за другой, так быстро, что я не успевал их обдумывать. Синк охотится на Милит. Она в опасности. Принц считает, что я как-то связан с Солзом и знаю о его местонахождении. Милит убила Цатту. Где она теперь?

-Даю тебе день, ублюдок.

–Синк снова пнул меня в живот, и я скрючился от боли, хотя пора бы было привыкнуть к ней, -Завтра ты скажешь мне все.

  Я не ответил ему, да и что я мог сказать? Завтра он убьет меня, и дело с концом. Может, так будет даже лучше – он перестанет охотиться на Милит, она будет свободна, сможет сбежать отсюда куда-нибудь подальше. Или не сможет? Вряд ли Синк так просто отступится после убийства своей жены, к тому же, я только что видел и чувствовал каждой костью всю его жестокость, которая не знала границ.

Теперь я боялся только одного – что она окажется такой же извращенной, как планы общества Шипа.

  Гвардейцы и принц удалились, оставляя меня наедине с болью. Даже холод, терзавший меня всю ночь, и голод, явственно давший о себе знать только сегодня, отошли куда-то на второй план. У меня болело почти все тело, до лица и вовсе нельзя было дотронуться без всплеска такой боли, от которой у меня из глаз мгновенно брызгали слезы.