Рианон

 

— Одиночество — не повод не думать о себе, — алхимик аккуратно перетянул раненую ладонь наемницы чистым лоскутом ткани, опустив осуждение и менторские нотации. 

Это была простая химия, в которой реакция протекала нехотя, неравномерно, но необратимо, с переменным успехом. Рианон была замужем за работой — собственной ношей — но в муторной и опасной работе она совершенно забывала о том, кем была. Человеком. Сильным духом и телом, но, к сожалению, не бессмертным. Тем, кто нуждался в заботе столько же, сколько и любой ныне живущий в этой юдоли плача.

 

Ладони Торияна накрыли близкие — огрубевшие и мозолистые от частых драк и холодного оружия — в успокаивающем, нежном касании. Так, словно бы прося прощения от лица всего мира за то, что тот сотворил с Рианон за долгие годы кровопролития и борьбы. 

— Тебе нельзя здесь находиться так долго, — на рваном выдохе осведомила девушка, вопреки всему отпрянув от алхимика. — Матерь прознает, что мы видимся. Она памятует все. Я не хочу стать свидетелем твоего усекновения.

 

— Сиречь остаться одной, — беззлобно усмехнувшись, мужчина окончательно откинулся на ствол дерева, прикрыв глаза. — Посидим еще немного. Хочу запомнить эти мгновения, запечатлеть как можно больше.

Рианон отвела взгляд нехотя, лениво, и все ее внимание охватили далекие пики замка, рассекающие небосвод. И подумалось ей: какая же это забава. Дороги сходятся, как спаиваются людские судьбы воедино. Они вьются, изгибаются, прокладываются через горы и пропасти, пещеры и реки.

Когда-то и их пути сплелись в долгую, невероятно запутанную и тяжелую историю. Когда-то давно, когда не оставалось даже веры в себя. Усмешка — кривая и все же беззлобная — исказила девичье лицо неестественно, загадочно. Рядом с Торияном можно побыть собой, хотя бы на одно короткое мгновение позабыв о маскараде разлагающегося лицемерия. Можно хохотать, смеяться и даже покапризничать подобно придворной даме. Забыться, отдохнуть и красноречиво помолчать о многом. Ведь Ториян все понимал без слов. 

— Однажды я покончу с этим, заберу тебя за моря и забуду все это как страшный сон. 

Ториян смолчал, посматривая на чужое лицо из-под густых черных ресниц, и коснулся вьющихся сухих прядей, перебирая, сжимая, приласкивая. Если и было для его возлюбленной спасение — долгожданное, единственное, не позволяющее ей пасть в пучину собственного мрака и загнанности — то вряд ли оно находилось в руках Торияна.