Шанталь, или Корона против. Часть первая

Наверное, потому он и научил меня стрелять, а может, потому, что застал в оружейной, когда я целилась в рыцарские доспехи сразу из двух стволов. Таким испуганным я видела дядю впервые в жизни, это потом, когда он вывел меня из дома и позволил нажать на курок, испугалась сама – револьверы были заряжены.

За спиной сопели, тихо ругались, но пуговицы застегивали ловко, ни разу не коснувшись тонкой ткани сорочки. Пальцы у парня были что надо…

- Ты вор? – спросила.

За спиной засопели еще громче.

- И что? – зло бросил пацан, отходя в сторону.

Я пошевелила плечами – платье плотно облегало спину.

- Ничего, - примирительно улыбнулась, - любая работа достойна уважения, но стоит ли становиться в тень закона?

- Да что ты понимаешь!? – он рубанул воздух ладонью, в глазах засветилось черное отчаяние. Так смотрят люди, побывавшие на краю и нашедшие камень, за который можно ухватиться и не свалиться вниз. – Чистенькая из благородных. Не голодала поди, - он все же плюнул на пол, хоть и пытался сдержаться.

- А мой батя сдох, когда мне было восемь. Мать с двумя сестрами осталась. Я в подмастерья сунулся. Одному, второму… Только кому нужна мелочь? Там и десятилетних не брали, а Краб меня взял. Из семьи я ушел, ну чтоб, если загребут, мать не волновалась, а деньги им кажный месяц оставляю, поняла?

Он развернулся и вышел, громко хлопнул дверью. Зло заскрипел ключ в скважине.

Я с тишиной осталась одна. Смахнула набежавшие слезы, ощущая, как горло раздирает колючий комок. Конечно, я знала о другой стороне жизни, той, где нет вкусной еды, званых обедов и балов.

Где потеря работы или смерть кормильца означает падение в нищету.

Мне было десять, когда обида выгнала из дома, заставила примкнуть к цирку, притвориться сиротой. Не знаю, почему мне поверили, мама говорила, что я пошла в отца и дар убеждения у меня в крови. Возможно.

Но сейчас я чувствовала себя, точно отхлестанная этой самой правдой по щекам – так они горели. Хорошо, что он ушел, и хорошо, что закрыл дверь, потому как я бы не сдержалась, а сомневаюсь, что пацану понравились бы объятия зареванной девицы.

Такие, как он, ценят монету и кусок хлеба, а не жалость.

Я прекрасно помнила, что он – вор, человек тени закона, и что пытался украсть дневник. Но жалость видела перед собой ребенка, не желая прислушиваться к доводам разума.

Я подошла к подносу, оценила завтрак. Хм, неплохо. Поджаренный хлеб, два яйца, булочка, стакан молока, сливки и мисочка клубники, а еще чашечка кофе.