Ненасытный

Пришлось мне сырых беличьих шкурок по две дюжины за каждую такую отдать. Это чтоб матери перед гостями стыдно не было.

Первым заговорил Имре – лихой, веселый парень, лосиный объездчик. Шутку отпустил про толстяка Вели, дескать тот, небось, без шубы пришел, своим сальцем греется. Тот покраснел, ответил невпопад – и пошла потеха. Кто во что горазд: один перешутить всех пытается, другой небывальщину рассказывает, третий трофеями охотничьими хвастает.

Мать, как и обещалась, посадила Кетту рядом со мной. Правду сказать, собою он был хорош, многие девки за ним увивались.

Русые с рыжиной, вьющиеся волосы, правильные черты лица, ясные голубые глаза. Сидит он, и мне на ухо шепчет – то про дальние страны, то про звезды небесные, а то и про Первомужа и Первожену, как их Великий Лось сотворил друг другу в усладу.

Я сижу, ни жива ни мертва, только ладошки потеют.

И тут Вели как достанет из заплечного мешка кантеле! Да как пробежит по звонким струнам! Все парни с мест повскакивали, девок на пляску звать.

Ясно, что сейчас будет.

– Что-то душно, – пискнула я не своим голосом, и побежала на улицу, накинув на плечи полушубок.

Темнело, лишь западный край неба светился рыжим закатом.

Я стояла на крыльце, пыталась отдышаться. Ну почему все девки, как девки... Может и правда тот медведь меня засватал?

– Красиво... – раздалось позади меня. Я чуть не подпрыгнула.

Кетту стоял здесь же, привалившись плечом к ободверью, и смотрел на меня.

Я нахмурилась: что ж тут красивого? Сыро, грязно, снега все заждались.

Наверное, ждать осталось недолго: мои пальцы уже закоченели от колкого морозца.

– Руки не замерзли? – словно отозвавшись на мои мысли, спросил Кетту. Прежде чем я успела что-то ответить, он подошел ко мне, взяв мои ладони в свои. Поднес их к своим губам, стал греть дыханием.

– Мила ты мне… – шепотом произнес Кетту. Я стояла, как вкопанная, от волнения приоткрыв губы. Кетту, видать, подумал, что я жду его поцелуя, и подался вперед.

Не знаю, что было бы дальше. Может, все бы и закончилось его сапогами.

Но в этот миг дверь избы открылась и показалось острое личико Вадельмы.

Вадельма считалась первой красавицей в нашей деревне. Еще бы: ладная, лицо тонкое, брови вздернуты, и не белые, поросячьи, как у меня, а черные, будто угольком нарисованные. Но мне она все равно не нравилась. «Завидуешь», говорили.

Вадельма же сохла по Кетту.

И вот она вышла на крыльцо. Я тут же отпрянула от Кетту, спрятав руки за спину. Но Вадельма все видела.