Лабиринт №7

Исчезал, возвращая миру краски и влажную магию утренней росы. В омуте у обрыва бурунила крупная рыба. И впереди был еще целый счастливый день – долгий-долгий как сама жизнь.

Помнил, как дед любил сидеть с внуком на завалинке, теребя до боли его вихры.

Убить человека, внучек, – скрипел старик, – проще, чем высморкаться. Бабка  твоя хорошо это знала. Из-за нее я свой первый срок отмотал. – Он пожевал губами и добавил:Жизнь прошла зря, – подумал и переставил слова местами. – Зря прошла жизнь... Зря прошла... – внук ничего не понял, но спросил:Деда, а расскажи про человека.

 Про кого?Ну про того, кого убили.Дед снова задумался и сказал:

–   Быть добрым только для того, чтобы умаслить этот мир? Смешно! И человек здесь ни к чему не нужен... Бабка твоя очень красивая была... Но ее я всегда жалел, потому что любил. А вот их... 

Он подхватил одну из разгуливающих возле ног куриц и пристроил ее к колоде. Поднял топор и рубанул почти без замаха. Птичья голова с хрустом отскочила в сторону, а тело выпорхнуло из рук деда и понеслось по двору, ударилось о забор и завалилось на бок, расплескивая кровь и все еще трепыхая крыльями.

В десять с четвертью карета с Людовиком XVI Капетом, его духовником и двумя жандармами прибыла на площадь Революции, где должна была совершиться казнь. Эшафот возле пьедестала, на котором некогда возвышалась статуя Людовика XV, кольцом окружали войска. За ними колыхалась толпа. Она ждала.

Все мужество приговоренного уходило на то, чтобы хранить величие.

Ему удавалось. Он не спеша взошел по лестнице, снял воротник и сюртук. Хладнокровие изменило ему лишь в ту минуту, когда палач взялся остригать длинные пряди волос и вязать руки.

Я не позволю этого! - король покраснел от гнева.Держитесь, государь. – прошептал подоспевший Эджерворт. – Осталось немного. Это не больно.Откуда Вы знаете? – удивился Капет и неожиданно успокоился. Подойдя затем к краю эшафота он прокричал в толпу, – Я прощаю своим врагам! – На большее сил не хватило.

Его уложили на длинную доску, доходящую до ключиц. Король смог рассмотреть лишь стертые волокна деревянного ложа гильотины, за которыми виднелась корзина. Ее тростник отливал золотистой желтизной. 

Десять часов двадцать минут.

Духовник ошибся. 

Боль впилась в него остротой бесконечности. А затем он начал падать. Лицом вперед. Тростник, ринувшись навстречу, стукнул по носу. И стало темно от залившей глаза крови.

«Смерти нет! – была последняя мысль.