Право на одиночество

Потом было Марсово поле с отсветами вечного огня, мосты над Невой, метро имени самого невкусного из всех советских писателей. Спутница висела на моей руке и  лишь иногда отделывалась редкими замечаниями. Эта мечтательность делала ее необычной и оттого еще более привлекательной. И она это знала.

-Дай мне руку, я хочу тебя ощущать, – прошептала девушка так, чтоб мне пришлось разбирать слова.

Мы слегка задержались на ступеньках подземки. Я сказал о том, что не стоит собираться на могилы слишком рано.

Часов в двенадцать в самый раз. И продолжил:

- Как мы встретимся?

-А я снова приду к тебе в гости. Ты же не против.

-К пожарной охране, которую я сейчас представляю, это не имеет никакого отношения, – констатировал моими устами бывший турецкий подданный, он же вождь всех детей лейтенанта Шмидта.

Катя сделала удивленное лицо. Но потом, увидев что-то такое в моих глазах, озорно засмеялась:

-До свиданья, милый. Спокойной ночи! – лучшего пожелания нельзя было и предположить.

Я шел домой той же дорогой и думал, кой черт понес меня на завтра к этим покойникам. Любовь к отеческим гробам? Все было гораздо сложнее. Мое существо пыталось зацепиться за четкие ориентиры. В будущем их не существовало. Настоящее выглядело не менее зыбким и нереальным. Единственное, что еще пребывало безусловным и неизменным, и только росло и усиливалось день ото дня, оставалось прошлое. Весь опыт моей жизни, помноженный на опыт прошлых поколений.

Я пошел бы туда, даже если бы там не ждала меня моя бабушка.

Моя бабушка – смолянка жила долго и до глубокой старости сохраняла эффектную внешность и ясный рассудок.  Будь разница между нами в возрасте лет на 40 поменьше, я бы влюбился в эту женщину безоглядно и безоговорочно. Ее манера держаться была почти безупречна, а хлесткие замечания могли совершенно неожиданно изменить мое отношение к происходящему, если не все течение этой забубенной жизни.

И уж если она вспоминала свое дворянское происхождение и цедила сквозь зубы о том, что значит комильфо, а дальше вовсе переходила на французский (конец даже самой первой фразы я разбирал уже с трудом) – тут можно было ложиться и умирать. Но она сделала это первой.

Сережа, – говаривала бабушка, – ваше общество так любит истории про суперменов, потому что давно потонуло в серой луже общих показателей.