Призраки не умеют лгать

Монашка рассуждала, не замечая выражения моего лица. Обязанностью каждого подданного Империи было донесение о нарушении в ближайшую службу контроля. Только я больше не законопослушная гражданка.

– Есть ещё кое-что, – в голосе Порфийи слышалась улыбка, – отойди-ка.

Монашка оттеснила меня от проёма и стала что-то перебирать внутри.

– Вот оно, – выпрямившись, она потрясла светло–коричневым холщовым мешочком перед моим лицом. – Узнаешь?

«Ага, - могла бы ответить я. - У меня мама в таком хлеб хранит, чтобы не плесневел».

– Сберегла, как просила Мари, – котомка упала на стол.

– Кто?

– Марината, подруженька моя, – она вздохнула и положила находку на стол. – Твоё наследство.

Честно говоря, она меня озадачила. Не в первый раз со мной заговаривают о наследстве, и я до дрожи боюсь, что не в последний.

– Знала бы ты, чего мне это стоило, – вздохнула монашка. – Давай открывай.

Я потянула за коричневую тесёмку, ослабляя затянутую горловину. В мешочке что-то зашуршало и с тихим стуком перекатилось.

Кулёк перевернулся, рассыпая содержимое по гладкому тёмному дереву столешницы. Воздух словно заискрился, серые блики отскакивали от всего, с чем соприкасались. Продолговатые тёмные, почти чёрные кристаллы. Идеально огранённые, с дешёвыми, потемневшими от времени цепочками. Трио, полный комплект. Кад-арт, вид–арт и сем–аш. Один из них, с большим количеством граней, остановился на самом краю и какое-то время лениво покачивался.

– Это же…?

– Да, – Порфийя стукнула кончиком пальца по кристаллу, и камень откатился назад.

Слова женщины заглушил низкий гул колокола. Дон–дон–дон. Голова словно раскололась на части. Не от звука. От увиденного. И камни тут были ни при чем.

Я не смогла отвести взгляд от вороха серых бумажек, сложенных в косые треугольники, которые, шурша, вывалились вслед за камнями из мешочка.

– Пойдём, – позвала монашка, – к обедне звонят.

– Вы идите, – во рту стало неожиданно сухо, – я догоню.

Одной частью расколотого сознания я заметила, как недовольно поджались её губы, а на лбу собрались морщинки, другая же часть меня отмела всё это как незначительное.

Эти листочки, эти треугольнички просто кричали мне во весь голос: «Отец!» Его привычка, его особенность. Сколько так же сложенных посланий было найденно под подушкой – и не сосчитать. От воспоминаний защипало глаза.

Мне восемь лет. Прихожу домой из школы.