Осколки ледяной брони

Воздух в мастерской стремительно нагревался- и вот белесая ледяная крошка, свежевыпавший снег стал таять. Перед королём предстали два идентичных мужчины. Рыжеволосые с россыпью веснушек на коже лица, и если бы не глаза, отливающие огненно-красным, то они бы легко сошли за обычных людей. Этих красавцев хорошо знала Диана. Да, и Дамиану прислужников короля видеть было не впервой. 

  "Ифриты, проклятые суки" подумала Диана . От ненависти и обиды хотелось плеваться, но она знала, что все её эмоции сыграют с ней злую службу, поэтому молчала, изо всех сил стискивая зубы.

  - Парня на время в темницу, но и пальцем не трогать, а эту белобрысую нерасторопную дуру туда же, только вот её не беречь. Она теперь никто просто шваль. Поняли меня? Его кормить и поить, когда очухается. Блондинку обречь на голод. И пусть у неё в конуре будет жарко. 

   Дамиан молча наблюдал, бесстрастный напоминающий красивую статую. 

  "Чтож сестра сама виновата". А воля короля закон. Он сделал всё что мог, поэтому себя он не винил.

  Оттаянный вопль обречённой души, и пусть лишь в мыслях сестры, но он слышал. Обиженные янтарные глаза, выжигали на его лице дыры. Но, Дамиан пожал плечами, приспосабливаясь к новым жизненным обстоятельствам. Он всегда выживал. Он всегда таким был. И пусть его назовут холодным, безжалостным, Чтож, такова его суть.

  Слабая мысль, несла горькое утешение, но если бы на её месте оказался он, то сестра поступила бы так же, он знал это и никогда не сомневался. 

   Улыбка короля, радушие в его взгляде направленное на Дамиана льстило парню, и он в ответ улыбнулся, как ни в чём не бывало. 

   -Итак, Дамиан, - смягчив тон сказал король, -теперь можно поговорить и о делах.

  Дамиан улыбнулся. Думая, что рассказать, а что скрыть, чтобы не вызвать внезапный королевский гнев. В последнее время настроение короля колебалось, как внезапный порыв ветра. То он злой, то он добрый. Никогда не угадаешь. Говорили, что Азарус медленно сходит с ума, но прямых доказательств не было и даже ему Дамиану, часто находившегося в пределах досягаемости его величества не за что-то было зацепиться.