Зверь-из-Ущелья. Бастард и Жрица

Во взгляде промелькнул отблеск какого-то странного чувства, которое отец сразу задавил и посмотрел на меня сурово и выжидательно.

А я знала, зачем ему нужно родство с Верховной. Это ещё больше вознесёт и обогатит нашу семью, в особенности – отца. Но не драгоценности и золото нужны ему, его самолюбие греет власть, влияние и слава. О, как горят его глаза, когда он произносит речь перед людьми, а те слушают, открыв рты! Благоговеют, молятся на него. Сколько огня в нём в такие моменты.

Но они туманят твой взор, отец.

– Я не чувствую в себе… склонности к этому. Мне не стать хорошей жрицей.

Ну, вот. Произнесла. Теперь готовься к буре, Рамона.

Отец подскочил на ноги и стал мерить шагами комнату, бросая на меня колкие, как льдинки, взгляды.

– Что тебе ещё надо?! У тебя есть всё, о чём другие мечтать не смеют, а ты артачишься, как горная коза. Мечтаешь бегать и скакать, как дурочка, песни петь, с парнями обжиматься?

Его слова резали по живому, и я крепче сжала зубы.

– Что я упустил в твоём воспитании? Что проглядел?

– Ты же знаешь, что я никогда…

– Молчи! – он покачал кулаком у моего лица. – Каждое твоё слово, каждый взгляд сквозят упрямством и неуважением. Я предлагаю тебе блестящее будущее, пост, о котором грезят твои сёстры-жрицы, а ты-ы-ы…

Он устало потёр ладонями лицо.

– За что горы наградили меня такой бестолковой дочерью? Если бы я так хорошо не знал твою мать, то подумал бы, что она нагуляла тебя с каким–нибудь лестрийцем! – воскликнул в сердцах.

А меня подбросило, как на пружине.

– Не трогай маму!

Мой голос зазвенел и эхом отразился от каменных стен. Мы стояли друг против друга, пыхтя, как быки, и кусали губы. Упрямством я пошла в него, только отец этого не замечал.

– Это она тебя избаловала. Да живёт её душа вечно, – поняв, что сказал лишнее, он отвернулся.

– Я не хочу!

– Захочешь! – отрезал и вылетел вон, хлопнув дверью так, что показалось – гора застонала.

Ноги подогнулись, и я рухнула на кровать, спрятав лицо в ладонях.

Время моё на исходе. Я встречу своё двадцатилетие золотой осенью, когда клёны оденутся в алое, а ручьи по утрам начнут покрываться тонкой корочкой льда.