Прости меня, Луна

Как бы не злился, не ослушается князь приказа царицы. Проклятая ведьма никому в семье не нужна.

– С кизилом? – Ирсения опять сморщила лоб. Хоть и любила кислое, но чаевничать в гостевом доме не намерена. Не затем к падчерице пришла. Кинула на стол грамоту, царем подписанную. Восковая печать, что на шелковой ленте держалась, стукнулась о чашку, заставив девчонку вскрикнуть. Стекло лопнуло, и белую скатерть окрасил красный, словно кровь, цвет. – В другом месте чаю попьешь. Утром чуть свет тебя сани у порога дожидаться станут.

– З–зачем сани? – вроде растерялась, а глаза как у волка внимательные. Мороз по коже от этой ведьмовской дочки.

– Государь велел в монастырь Мятущихся Душ отправить. Там тебя уму–разуму учить будут. А с меня довольно, – царица повернулась, едва не столкнувшись с замешкавшейся служанкой, что столбом у двери замерла. – Кыш, блаженная.

– А можно мне с ней? – нянька упала на колени, потянув за собой скатерть со стола. Звон бьющейся посуды заставил государыню остановиться.

«И чего творит? Радовалась бы, что отвязалась. И ведь не в деньгах дело. Какие в монастыре деньги?»

– Мне все равно, – произнесла, чуть повернув голову.

– Значит, можно?

– Я же сказала, мне все равно.

***

– Ну, вот и все! – одетая в удлиненную душегрейку, из–под которой проглядывало простое шерстяное платье, и замотанная в шарф по самые глаза нянька хлопнула ладонями по коленям и, выждав мгновение, когда царевна вынырнет из тревожных дум, поднялась с софы.

Служанка, вскочившая с узла, в котором были увязаны нехитрые пожитки Мякини, вытерла краешком платка слезы и последний раз расцеловалась с ней.

Стелла, сделавшая было шаг к Гласе, чтобы тоже попрощаться, смутилась, когда та отпрянула. Как–то в волнении последних дней забылось, что служанки боятся прикосновений царевны, хотя ни с одной из них она никогда не обнималась.

Резко развернувшись, Стелла направилась к двери, которую широко распахнул поджидающий путешественниц стражник.

Царевна замерла на крыльце. Морозец, обычный в северных краях в конце осени, пощипывал щеки и щекотал нос.

Стелла с тоской взглянула на виднеющийся в предрассветной тьме угол монументального толстостенного здания, окна которого подслеповато смотрели в серое небо. Ни огонька, ни движения занавесок.

Надежды, что на тропинке появится государь, торопящийся попрощаться с дочерью, не оправдались. Уехал на охоту, будто другого времени не нашел.