Песнь банши

Такое могло напугать и заставить волноваться. Осознание происходящего наваливалось на меня медленно, но верно, заставляя трястись от тревоги, охватившей тело. Утром я даже не смогла позавтракать, кусок в горло не лез, да и от довольного вида окружающих тошнило слишком сильно.

Я понимала, что возможно, своими действиями вновь подвергаю себя смертельной опасности и в этот раз я могла не вернуться из туманной чащи. Что если… что если я не вернусь и останусь там, став призраком? Мороз сковал ноги, не позволяя двигаться.

Я не могла сделать и шага.

Утро было пасмурным и тревожным. Будить меня пришла сама Мийя в компании своего уже излечившегося телохранителя. Как же я ненавидела сестру за все произошедшее. Я впервые кого–то ненавидела всем сердцем, без остатка.

– Гайя, время вставать, – над моей головой прозвучал громкий голос Старшей.

И это было последнее, что я хотела услышать в этот день. Лучше скрежет металла по стеклу, чем голос сестры.

Я грезила о том, чтобы открыть глаза и проснуться в другом месте и в другое время.

Но нет. Я была в Кахе, спала в своей старой комнате и сейчас у меня были серьезные проблемы, которые необходимо было решить. Незамедлительно.

– Ты глюк, тебя нет. Это просто кошмар, – шептала я себе под нос, накрываясь одеялом и отворачиваясь от сестры и Лаэрта. Не хотела видеть Старшую. Особенно после бурной ночи, богатой на переживания, кровь и пытки.

Пусть я должна была пройти инициацию или посвящение, название не так важно, главное, мне нельзя было выходить из роли трудного подростка–банши, которая не признавала власть Старшей и всеми силами пыталась сбежать.

Надо было перед этим еще попробовать телепортироваться отсюда. Чтобы уж точно мне все поверили.

– Вставай, Гайя, пора идти в храм.

Но глюк не собирался меня покидать. К сожалению.

– Сейчас я открою глаза и окажусь на берегу побережья в Мюнире, а ты окажешься страшным сном. Сгинь, а? – я повернулась и посмотрела на сестру выжидательно.

Меня тошнило от ее вида и от нее самой. Сейчас, всматриваясь в такие знакомые черты, я чувствовала лишь омерзение и отвращение.

Больше не было спокойствия, что плескалось в холодных серебристых глазах или усталой улыбки, что касалась розовых губ. Нет, сестра перестала быть родной, и стала настоящей Старшей. Чужой, холодной и пугающей своей жестокостью.

Я не хотела иметь с ней ничего общего, даже одну фамилию и одну Родину.

– Я подниму ее, моя Госпожа, – снова этот рабский тон, который мне претил и который уже ненавидел Лаэрт.