Гаджо с Меловых холмов

Я почему-то почувствовала себя виноватой.

- Сказал бы мне кто месяц назад, чем я буду заниматься… - пробурчал себе под нос секретарь и уселся в центре клетки, положив лом себе на колени.

«Сказал бы мне кто лет пять назад», - мрачно подумала я, взяла нож и, прикусив губу, вырезала у себя на ладони арку. Лисица хищно принюхалась, но быстро потеряла интерес, стоило мне взять лист бумаги и отпечатать на нем тории собственной кровью.

- Мне нужно знать, где Чирикло, - отчетливо выговаривая слова, сообщила я, уселась на кушетку и принялась бинтовать порез.

Чем хорошо такое гадание – боль в ладони и простая механическая задача отлично занимают внимание и позволяют отвлечься.

Со стороны, должно быть, все выглядело донельзя безобидно. Чучело охотно спрыгнуло с пуфика, пробежалось до листа, улеглось точно по центру нарисованной арки и замерло. В абсолютной тишине я молча накладывала повязку. Кровь не долго останавливалась, и бинта пришлось намотать побольше – чтобы, случись что, ни в коем случае не испачкать капари.

- Так чего мне следует бояться? – уточнил Констант.

Он смотрел на меня прямо сквозь бестелесного одержимого, с хищным интересом кружащего у запертой клетки. Щелей было предостаточно, и человек внутри оставался беззащитен. Не хватало только жертвенной арки…

Одержимый с надеждой обернулся. Меня передернуло.

- Он не для тебя, - я покачала головой. – Найди Чирикло, и я тебя накормлю.

Констант, собравшийся было повторить свой вопрос, замолчал и слепо завертел головой.

Одержимый покрутился рядом, глядя на него, как худеющая дама – на пирожное со сливочным кремом, печально загудел, взмыл под потолок – и нырнул в тории.

Я стиснула зубы, стараясь не смотреть его глазами, не чуять его носом и не чувствовать его телом. Та еще задачка, на самом деле.

Одержимый захлебывался восторгом. Его било крупной дрожью, будто в пике удовольствия, но это я дрожала и покрывалась гусиной кожей. Он чуял тысячи запахов, сладких, невероятных, волшебных – но я почти не могла дышать.

Ему открывались сотни видов, десятки невозможно прекрасных картин, - а я зажмуривалась от ужаса. К нему прилетали сородичи, терлись бесплотными боками, делились новостями, завидовали – потому что он вернется – а меня передергивало от омерзения.

Слишком чуждо. Слишком дико. Слишком хищно и кроваво.

Мой страх и его эйфория сливались воедино, и я не могла себе представить, какое выражение застыло у меня на лице.

Не знаю, сколько это длилось.