Гаджо с Меловых холмов

С трудом верилось, что сей лакомый кусочек в Самадж притащила я, а не моя школьная подруга.

Ведь, справедливости ради, это Женевьев была лучшей ученицей курса, самой талантливой, естественной, одаренной, красивой, сильной. Это от нее в восторге учителя, господа и клиенты. Это она – лицо филиала. Это ей позволено носить самый дорогой капари, какой только есть во Флат-Плейсе, - нежно-голубой, великолепно оттеняющий белейшую, ухоженную кожу. Это ей прошедшие годы пошли только на пользу: сейчас Женевьев была даже ослепительнее, чем я ее помнила.

Только вот о-ками-сама тут – я. По-плебейски загоревшая, в старом наряде, в облаке дешевых благовоний...

И с весьма круглой суммой за пазухой.

Странная штука – жизнь… и в моих интересах взять себя в руки, прекратить пялиться на закрывшуюся за «дорогим гостем» дверь и идти к господам, пока Чирикло не осознал эту простую истину в полной мере и на собственной шкуре.

Из всех господ Восточного Самаджа во Флат-Плейсе оказался – по закону подлости, не иначе, - мой учитель.

В темном кабинете Внутреннего Круга его одинокая фигура казалась невысокой, хрупкой и утонченной. Я, впрочем, не обманывалась: под темно-синим шелком капари скрывалось сухощавое тело прирожденного убийцы и танцора, а изящные пальцы мяли подковы, как глину.

Но три года назад лисицу не остановило ни его обаяние, ни великолепно поставленный голос, ни боевое искусство. О-ками-сама Кео не хотел меня отпускать – а с теми, кто стоял между одержимой и ее свободой, чучело решило не церемониться.

Рваные шрамы вгрызались в холеное лицо, взрезали шею и ныряли за ворот капари. Он так и не сумел их свести. Наверно, никто на Тейнаре не смог бы.

Я нервно сглотнула и отвела глаза, хотя учитель ни капли не стеснялся своего облика. В искусстве преподносить себя ему равных не было, и какие-то шрамы его, разумеется, ничуть не уродовали.

Но лисице тогда так понравилось…

- Хикари, - улыбался Кео теперь совсем по-другому: разорванные мимические мышцы так и не срослись как должно, и левый уголок губ задирался вверх, а правый оставался недвижим.

Глубоко вздохнув, я уселась в соседнее кресло и положила на стол расшитый кошель.

Тогда я была в своем праве. Никто из Самаджа – даже мой учитель, член Внутреннего Круга, - не смел препятствовать о-ками-сама, решившей удрать куда подальше.