Академия соблазна. Дурнушка из преисподней

Гемера ошибается — от “человечишки” во мне сейчас куда меньше, чем от кого угодно другого. И вот так издевательски смеется во мне точно не человек. И не ангел, несмотря на распахнутые белые крылья у меня за спиной.

— Сдается мне, что сама ты страдаешь куда сильнее, — я смотрю на себя словно со стороны, настолько мне не верится, что все эти слова и впрямь способна сказать такая, как я, — Убила собственную дочь, чтобы занять ее тело… Ни семьи, ни друзей, ни верных слуг не осталось. Все, что у тебя есть — одна лишь месть.

Договорить я не успеваю. Гемера, оскалившись в безумной гримасе, резко бросается вперед, и я даже не успеваю понять, как ей удается так быстро разорвать расстояние, разделяющее нас.

И пусть даже я пытаюсь увернуться, предпринять хоть какую-то попытку бегства, очень надеюсь, что в этот раз не приземлюсь на собственное крыло, ломая его… На деле все мои надежды оборачиваются прахом, потому что это разъяренное по моей вине существо набрасывается на меня, словно цербер, которого я развеяла несколько минут назад, прижимая к полу лицом из-за моей неудачной попытки увернуться, и, кажется, с неземным наслаждением вцепляется в мои крылья прямо у основания, больно выкручивая их и сжимая, вынуждая меня буквально взвыть от боли.

Невыносимо. Она словно вонзила свои острые когти прямо мне в душу. Мне хочется не просто выть — но еще и царапать в бессилии мраморный пол, извиваться, будучи в агонии, умолять пощадить меня, согласиться на все, что угодно, рассказать о плане Каэля, вообще обо всем, что она спросит…

Но Гемера лишь склоняется к моему уху, ослабляя через бесконечные несколько мгновений хватку, и с победными нотками в голосе жарко шепчет:

— Ну и кто теперь тут страдает сильнее?.

А моя провокация явно удалась, ага. Если зверь бросается на тряпку, значит, та определенно была нужного цвета… Интересно, как долго я вынесу эту пытку под названием “выводить из себя ту, у кого в руках твоя жизнь”?

— Я тебе напоминаю о них, да? — хриплю я.

Я успеваю услышать лишь то, как из Гемеры вырывается дикий вопль ярости, а после, кажется, почти теряю сознание от боли. По крайней мере, я уже ничего не слышу, кроме своих собственных криков, а потом и они угасают, когда перед моим взором разверзается ало-черная пелена болезненного забытья.

Я выжала из себя все, что могла. Это — мой предел.