Отступники

Телька продала беременной женщине настойку ясновидения, забыв предупредить, что при ее приеме беременность прерывается. Даже Станислава умудрилась купить у какого-то проходимца печень младенца, в надежде создать для себя зелье красоты. Самое странное, прошлое никак их не связывало, хотя в чем-то они были друзья по несчастью. Илия не считала, что лучше них только потому, что ничего не сделала, но и особого расположения к соседям не испытывала. С самого начала они были для нее чужими, кроме разве что Станиславы.

Цедя единственный стакан вина, Илия слушала рассказы их прошлой жизни, терпела вопросы о своей и пыталась не замечать ощущения чужеродности, словно она в месте, где ей совсем не следует быть.

К концу вообще стало невмоготу. Телька так напилась, что уже не стеснялась ничего и никого. Она подсела поближе и доверительно нагнулась к Илиному уху.

- Скажи… ты же была у демонов?

Шепота у нее не получилось и вопрос грохотом разнесся по небольшой комнате, привлекая общее внимание.

- Да, - ответила Илия, поморщившись. Не то чтобы воспоминания сейчас как-то ее задевали, но и лишний раз возвращаться к прошлому она не хотела.

- А правда… что когда они очаровывают? – глаза Тельки приобрели пьяно-кокетливый оттенок, - это так… здорово, так… правда?

Илия обреченно вздохнула. Почему все разговоры с пьяными барышнями касательно демонов заканчиваются одинаковым вопросом?

- Не знаю, меня не очаровывали, - постаралась сразу расставить все по местам.

Телька удивлено и обижено хлопала глазами. Наверняка думала, что ей врут.

- А я бы такой шанс не прошляпила, - едко сказала, в конце концов. Ко всеобщему облегчению между ними вклинился Паручии, шатаясь от веселья (плюс кувшин вина) и цепко обнял за плечи обеих, тут же расслабившись и повиснув на них мертвым грузом.

- А мы чем хуже? – подмигнул куда-то вперед, видимо, целившись на кого-то из окружающих дам, но промазав.

Илия только вздохнула, а Телька тут же согласилась. Вскоре они ушли вместе, с хихиканьем перешептываясь уже с порога.

Илия пересела к Станиславе, скромно сидящей в углу рядом с Гурькой – женщиной лет сорока, потерявшей несколько лет назад в пожаре всю семью: мужа, мать и двух сыновей и с тех пор заторможенной, как будто вечно сонной.