Невеста опального герцога

Вооруженные люди отца сновали по коридорам поместья. Внизу доносились крики и ругань. Воздух накалился, и казалось, его можно пощупать пальцами. Столь сильным было напряжение.

— Что случилось? — Я за рукав поймала одну из служанок.

— Господин Коэрли сбежал… ваш отец вне себя от гнева, — выпалила та шепотом.

***

Он ушел после ужина. Беспрепятственно перелез через забор и исчез в темноте. Без денег, без запасной одежды. Лишь в тех вещах, что были на нем. Это даже мне казалось неосмотрительным и глупым поступком.

Ночи в наших краях холодные, температура опускается так низко, что пар изо рта идет.

Но Коэрли это не волновало. Он попросту сбежал.

Отец багровел от злости. Он кричал на прислугу, раздавал команды страже. Он поднял столько людей, что какой-то один мальчишка, как по мне, не стоил всей этой шумихи. Да и пусть бы он пропадал пропадом.

Папа так не считал.

— Вернуть живым! — рычал он. — Иначе я всех вас разжалую! Отправитесь мыть конюшни!

Служанки передвигались по стеночке, кухарка заперлась в своей каморке и неистово молилась во весь голос.

Я тоже старалась не высовываться зазря — когда отец в бешенстве, ему опасно попадаться на глаза. Он перестает себя контролировать и становится одержим. В таком состоянии он и руку может поднять, а потом даже не вспомнит. Хмыкнет только: «Сама подвернулась, нечего реветь», как говаривал в моем детстве.

Я не скажу, будто росла несчастливым ребенком. В достатке, с множеством нянюшек и служанок, что выполняли любую мою прихоть. Все они трепетно относились к моей матери, все называли меня госпожой и больше всего на свете боялись моих слез.

Мои комнаты ломились от одежды и игрушек, мне добывали художественные книги из самой столицы. Когда во мне проснулась магия, мне выписали первого учителя. Пусть он и не учил меня тонкостям, но азы колдовского искусства привил.

У отца были и другие дочери, но они надолго не задерживались в нашем доме. Я помню девочек, чем-то неуловимо похожих на меня, что недолгое время гостили в поместье, а затем уезжали неизвестно куда.

Папа говорил, что его раздражают «чужие дети». Он не считал дочерей от любовниц — своими. Пытался с ними сродниться, но в итоге попросту избавлялся как от ненужной тягости.

Он и к единственной «родной дочери» относился сухо. Но когда мне исполнилось шестнадцать, впервые заговорил о замужестве. Тогда-то его голос наполнился чем-то, похожим на нежность.

— Ты должна стать главой нашего рода и нести это бремя с гордостью, — объяснял отец.