Чёрные руины

И, едва за ними закрылась дверь, Марина со всех ног помчалась в свою комнатушку, оттягивая тот момент, который и предвкушала, и не совсем желала. Но, когда вышла из комнаты, оставив вкусности из кафе Биллиму и его приятелю, Шторм ожидал её абсолютно уверенный и непробиваемый.

- Поездка – твоё желание, - сказал он ровно, глядя на неё сверху вниз. – Буклиха – тоже. Но я с него буду иметь большинство заданий в тестировании, сделанных на халяву. Я меркантилен. Что я буду иметь с тебя?

- Я и так твоя, - напомнила Марина.

- Ты знаешь – что.

- И уже не впервые… - задумчиво произнесла девушка. – Помнится, ты мне говорил, что нельзя целовать ведуна.

- Ты не услышала всего. Нельзя ТАК целовать ведуна, - поправил Шторм. – Но не беспокойся. Проанализировав себя, я пришёл к выводу, что твои поцелуи ни к чему особенному не приведут.

- Зачем же тогда ты требуешь?..

- Если говорить рассудочно, - спокойно сказал ведун, - твои поцелуи мне нравятся.

Но девушка упрямилась. Она не хотела снова проявлять… инициативу. Ей хотелось, чтобы он нагнулся к ней и… Поэтому она наклонила голову и мялась, не зная, как объяснить жениху… Шторм, оглянувшись на дверь, положил ладонь на плечо Марины. Девушка застыла, когда та же горячая ладонь скользнула ей под подбородок и мягко заставила приподнять его, чтобы её несмелые глаза встретились с его уверенными.

- Ты хочешь, чтобы я сам… Хо-очешь…

Горячее дыхание опахнуло её полураскрытые в предвкушении губы. Она набрала воздуха, чтобы вздохнуть… Его жёсткие губы с жадностью накрыли её рот. Из её рук выпала сумка, приготовленная в дорогу, и девушка успела шагнуть к стене, чтобы прижаться к ней: под напором Шторма она еле стояла на ногах, а потом стало всё равно, сознание поплыло, она ощущала его руки, его рот, но перед глазами – только его требовательные голубые глаза, в которых лёд тает, тает, а с ним – и она…

… В этом поединке она оказалась сильней.

- Шторм, что ты делаешь… - в мгновение прояснённого сознания выдохнула она, слабо отталкивая его от себя. Он наткнулся губами на её ладонь, выставленную в протесте, но застонала она, почувствовав, как его язык прошёлся по ладошке, вызвав сладостную судорогу во всём теле.