Глубокие Темные Волны

Но герцог... здесь речь не идет даже о героизме. В нем нет ничего милосердного. И ты, всегда и сейчас, была, в отличие от него, примером и образцом.

Неста снова замерла, ощущая, как краснеет.

— Звучит так, будто бы ты идеализируешь меня.

— Может быть.

— Ни за что. Я не хочу, чтобы ты делал это со мной.

— А что бы ты хотела, чтобы я делал с тобой?..

Он сказал это специально, проклятый адаранец. Она прикрыла глаза, стараясь не выдать смущения, и сказала:

— Отправился со мной в Морриан. Как только закончим с твоими ранами.

Он кивнул.

— Разумеется, отправлюсь. Я же теперь преступник, тут Самиир меня просто схватит чуть позже, и все. Правда, что он теперь-то мне сделает?..

Горькая усмешка. Очередное воспоминание о сестре.

— Какой ты преступник, Кисэйл? — нахмурилась кассида. Нужно отвлечь его.

Он откинулся к окну.

— Я работал на него, на Октавиана. Ему стоило только намекнуть мне, что, возможно, есть шанс для Кити, и я поклялся ему во всем, что он вздумал потребовать. Вот тебе и бесстрастный, отдаленный от мирского идеал Лезвий Веры для Ньюти.

— Не так-то и скрытно ты работал, надо тебе сказать.

— Я как только не изворачивался, чтобы меня опознали. Мой дорогущий черный доспех. Я один такой — адаранец с доспехом дороже герцогского замка... это отцовский подарок. Скрежещушая безвкусица.

— А где ты хранил его, кстати?

— В казармах. Иронично, не так ли?

Неста покачала головой. И его никто не нашел!

Повисло молчание. Мрачная тень снова нашла на его лицо, и Неста погладила рыцаря по волосам.

— Кисэйл… мне очень, очень жаль.

Он горько улыбнулся.

— Не нужно, Несси. Моя сестра была мертва уже давно. С того момента, когда врачи отказались подоспеть к ней вовремя. Но, наверное, мой отказ принимать это был очередным бунтом против уклада. Они хотели, чтобы Кити была мертва. Я хотел доказать им, что они не решают, кому жить, а кому умирать.

Это звучало так грустно, так тяжело. Завершив бинтовать рану, Неста опустила голову Кисэйлу на плечо и попросила:

— Расскажи мне о ней?

И он рассказал.

Он, кажется, и правда примирился с ее смертью еще пару лет назад, и последние годы отчаянных попыток — упрямство и откровенное, ясное всем чувство вины. Они не ладили, никогда. Они друг друга ненавидели, как могут только братья и сестры, они ругались. Он был примерным и нарушал законы втихаря, она была избалованной и демонстративно-дерзкой.