Глубокие Темные Волны

С самого детства — всезнающее существо, чтобы ты и не думал даже о чем-то... не том. И да, это неправильно. — Он вдруг дернул головой, нервно рассмеялся и зачесал с лица встрепанные волосы. — Я все порчу грустными историями, забудь.

— Они не грустные, Кисэйл. Они жуткие, и я боюсь твоей родины.

Неста всю жизнь знала одно. Рабства как такового в Адаране не было. Было в Ампире, а Адаран удобно "нанимал" ампирские ресурсы, воспринимая людей больше как скот или даже вещи. Восс был полон рабов-да-не рабов. Но то, что рассказал Дайн, звучало как лишь еще одна грань рабства.

Грань, куда более жуткая.

— Кисэйл, послушай.

Она не могла идти за ним и говорить ему это в спину. Плевать на его неприкосновенность, Нимнесте схватила его за запястье и дернула на себя. Он развернулся очень послушно, к счастью, потому что сама сдвинуть двухметрового адаранца она бы не смогла.

— Я не буду говорить о твоем ордене, как ты и просил, — начала она, отпуская его руку и кладя ладони ему на грудь. Тусклый доспех, подавленный его волей, не излучал ничего, но от близости терилла к коже ей все равно было не по себе.

— Но я хочу, чтобы ты знал, что в моем Морриане для тебя всегда будет место. Мой Морриан может стать для тебя домом. Когда мы со всем разберемся, я всегда буду ждать тебя у себя, и мой город будет местом, где ты сможешь быть собой. Никаких масок, только настоящий ты. Хорошо?

Кисэйл покачал головой. Грустно улыбнулся, напряженно-сосредоточенный, какой-то подавленный вдруг.

— Не могу обещать, прости. Когда ты разберешься с сектантом, а я верю, что ты разберешься, меня может здесь уже не быть, — он помедлил еще, хмурясь и глядя в сторону сверкающей воды.

— Адаранские клятвы. Выбора нет.

— Кисэйл…

— Разберемся с вором герцогской молодости сперва, я думаю. Поговорим о будущем потом.

Они миновали открытый участок, залитый светом последних солнечных лучей. Увы, здесь же был и водопад. На выходе, сбив засов и отворив деревянную дверь, Дайн с досадой отметил, что промок, и зачесал волосы прочь с лица, оборачиваясь к кассиде, чтобы высказать сожаления по поводу случившегося.

И замолк.

Распушенная, освещенная со спины, в белой тунике, мокрой достаточно, чтобы не только подчеркивать и обрисовывать фигуру, но и приобрести какую-то долю прозрачности… с капельками на лице и губах, на фоне заходящего солнца, она была…

— К этому я не готовился, прошу прощения,— выдал он, старательно пытаясь сохранить бесстрастное лицо и оторвать взгляд от тех мест, куда смотреть не следовало.