Запутанные строки любви

Мальчишка осторожно принимает посылку, и я едва сдерживаюсь, чтобы не последовать за ним на третий этаж.

Всю обратную дорогу меня преследовало необъяснимое ощущение, будто должно случиться что-то грандиозное, но никакой радости я от этого не испытала. Даже наоборот: странное чувство смешалось с накопленной за день усталостью, остатками неземного восторга и страхами.

Но как только моя голова коснулась подушки, я моментально провалилась в сон.

Глава пятая,

в которой исполняются желания, но как-то сикось-накось.

Вот представьте: у вас есть страстное желание, и вы хотите его исполнения. Но только не сейчас, а когда-нибудь потом. А оно берёт и сваливается вам на голову... будто гнилая ветка во время урагана. Со мной так бывало. Просто на слово поверьте, не самое приятное ощущение... Но обо всём лучше по порядку.

Мало того, что мой день начался в четыре вечера, так ещё вся вчерашняя магия безнаказанности куда-то выветрилась. Вы не поверите, но мне ужасно страшно. Я боюсь, что Миа найдёт пустую раму и устроит очередной скандал, а ещё больше мне жутко от мысли, что герцог примет мой портрет за глупую шутку.

— Ты чего, свой портрет Дамьену отправила без моего ведома и подслушивала?

Мир вокруг начинает рушиться. От неожиданного заявления сестрицы ноги подкашиваются, и я падаю на диван.

— Что?..

— Ты чего, говорю, весь день кругами ходишь? Сядь, книжку почитай или вышивку возьми! — Миа привычно закатывает глаза и откладывает пяльца в сторону.

— Нет, всё в порядке, — расслабленно выдыхаю я, замечая край ткани за шкафом. — Голова болит.

— Ну-ну, — бурчит сестрица, пристально всматриваясь мне в лицо. — После твоих «голова болит» стекольщика вызывать приходится. Опять с Жаном что-то не поделили?

— Да всё нормально, — как можно более беззаботно отмахиваюсь я и краем глаза смотрю на часы. — Скоро уже Эван вернётся, пойду чайник поставлю.

— Смотри у меня!

Позорный побег в очередной раз спас от разговора по душам.

Чиркаю спичкой и поджигаю растопку. Слабенькие язычки пламени медленно вспыхивают и с жадностью обхватывают старую газету, затем касаются большого бревна и задумчиво огибают его с двух сторон.