Чужая роза

Может, привыкли? Или боятся?

Кучер дернул вожжи и снова замолчал, а я смотрела на его толстый, обтянутый зелеными штанами зад, и раздумывала над сказанным. Выходит, раньше герцог в Томалли на охоту ездил. Но ведь для охоты нужны помощники, всякие там доезжачие, егери и прочие. А Абьери взял с собой только меня и двух кучеров — Никколо и Витто. И что мы будем там делать? Вернее, что будет делать герцог?

— Слышь, Алессия, а ты сама откуда? — повернулся ко мне Никколо. Его круглое лицо лоснилось от пота, длинные волосы слиплись сосульками, а маленькие глазки светились любопытством и той особой житейской хитростью, что была присуща большинству деревенских жителей, перебравшихся в город.

Я попыталась прикинуть возраст кучера, но сделать это оказалось непросто. Тридцать пять? Сорок? Или больше? Толстый живот и лоснящиеся бугристые щеки сбивали с толку. Увы, за два года я так и не научилась определять возраст местных жителей. В Ветерии взрослели рано, и дородная матрона, похожая на мать большого семейства, вполне могла оказаться восемнадцатилетней девушкой, а крупный усатый мужчина — вчерашним мальчишкой.

— Издалека, небось? — не дождавшись ответа, уточнил Никколо.

— Из Саритии.

— Ишь ты, куда от дома забралась! А город какой?

— Калон.

— Из столицы, значит? А родные там остались?

— Нет.

— Что ж ты такая неразговорчивая, обычно ньоры все поговорить горазды, а из тебя каждое слово тянуть приходится, — хмыкнул Никколо. — А ребятенок чей? Муж был или так родила, без брака? — не унимался он.

Я промолчала.

— От полюбовника, значит, — сделал вывод кучер. — Ну, девка-то ты красивая, оно понятно, молодая, опять же.

Он о чем-то задумался, а я невесело усмехнулась. Молодая… Иногда, в минуты отчаяния, казалось, что мне не двадцать шесть, а все сорок, и что в жизни уже не будет ни любви, ни счастья, ни долгожданного возвращения домой. И что все мои усилия, все надежды напрасны. Нет, это бывало не часто, так, временами, когда отчаяние хватало за глотку холодной рукой и жизнь поворачивалась совсем уж темной стороной.

Вспомнилось вчерашнее прощание, маленькие ручки, обнимающие меня за шею, бледные щечки, похудевшие за время болезни, большие темные глаза, в которых светился недетский ум. И жалобный плач, доносящийся из домика ньоры Арелли. Каждый раз, когда я уходила из него, этот плач переворачивал мне душу.