Легенды Пятиречья

Глаза водянисто-голубого цвета и светлые волосы безошибочно указывали на принадлежность спасителя к обитателям соседнего государства – Элвы, про которую девушка мало что знала. При ближайшем рассмотрении паренек казался еще младше, чем при первом впечатлении, и сначала она подумала, что перед ней приемыш отряда – безродный мальчишка, подобранный воинами из жалости и выросший за долгие годы, что отряд патрулирует речную границу. Но потом она присмотрелась к его одежде и с удивлением поняла, что перед ней капитан отряда.

Он был похож на маленького звереныша: ростом с тринадцатилетнего ребенка, загорелый, с выгоревшими добела бровями и ресницами. Волосы его тоже выгорели, и были блеклыми, вроде как седыми. Коротко остриженные, они торчали назад и вверх, отчего Тамиладу напоминал ежа, если бы только у ежей вместо игл была шерстка.

Пока она разглядывала капитана, тот вдруг нахмурился и потянул меч из ножен.

- Господин Тамиладу? – встревожился Велимир.

- Велимир, ты ее встречал раньше?

Княжеский глашатай присмотрелся, чуть наклонившись, чтобы понять, знает ли он эту чумазую девицу.

- Да вроде видал когда-то, - он потер подбородок и еще наклонился, заглядывая в темно-карие глаза девушки. – Ты ведь кружевница?

- Вышивальщица, - хмуро поправила его девушка, недовольная столь пристальным разглядыванием.

- Да, точно. С Подхрапинки. У бабки-травницы живешь. С прошлого года, - скорее утвердительно, нежели вопросительно сказал он, но девушка все-таки кивнула, соглашаясь.

- И ты до сих пор не доложил о ней своему князю? – спросил Тамиладу.

- А зачем?

- Но она же… кареглазая.

- И чего? Она ж баба, - пожал плечами Велимир, выпрямляясь и отходя. – Наш князь, господин Вострум, на такие глупости время не тратит.

Девушка вздрогнула от прозвучавшего предложения. Забирайте? Куда? Зачем? По какому праву? Целый год она жила тут, никому до нее и дела не было. Когда она, лохматая, в драной одежде, вышла из леса, все кругом лишь пальцами тыкали да гоготали. Никто и ухом не повел, когда она просила помощи, не сжалился, не дал хотя бы краюхи хлеба, не говоря уже о рубахе. Не пожалей ее тогда бабка-травница, подохла бы с голоду подле псиной будки.