Наследие Сири

Когда начались сборы судов на север у меня жгло в груди – вот оно – протяни руку, сделай два шага, и ты на корабле.

- Бран, что ты чувствуешь, когда они собираются туда, куда ты не можешь вернуться? – я смотрела на его реакцию, и не могла поверить, что он сын своего отца, что он брат Бора.

- Там нет этих знаний, только здесь их можно получить, Сири, помнишь, мы с тобой мечтали о том, что обязательно доберемся до этого берега, и потом все море будет нашим? – это были глаза парнишки, что мечтал только о море, и вот ему дали его.

- Там тоже есть берег, и там так много земель, что мы даже не знаем, может и на севере есть море – еще больше, чем это, еще сильнее чем это, там есть нужное дерево – оно своими кронами царапает небо, и ждет, когда станет мачтами. Там твоя земля, там место, которое дает тебе силы, там твой отец, - я надеялась, что эти слова точно тронут его.

- А может и нет…

- Что «нет», Бран?

- Может быть там есть море, а может и нет…, - он встал и полез на леса. После этого мне стало страшно, что в любой момент он может передумать и сорвать все.

Мы пришли на нынешний праздник с Оми и Сигой, я приготовила мясо и выпечку для Жоалы. Подошла к ее домику, из которого вышла девочка – входной проем был таким низким, что даже ей приходилось наклониться, а она была ростом не выше моего плеча.

Она поклонилась, взяла наш сверток, и вошла внутрь. Вышла она с пустыми руками, и помотала головой, мы поняли, что войти нельзя.

- Завтра к вам придет мой отец – сын Жоалы. Она сказала, что вам нужно говорить с ним как с ней.

Только правду. Он не обманет вас, и не предаст вас. Ждите его, - на последнем слове она нырнула за дверь, закрыла ее.

Настроение испортилось. Старушка, скорее всего, болела. Я много раз отправляла к ней Оми с едой и фруктами, с выпечкой и отрезами ткани. Зимой я отдавала в этот домик весь мед и молоко, что привозили мне из замка. Я знала, что она отдает все в самые бедные дома, где есть дети. Видела ее иногда сидящей у домика на бревне, и когда я здоровалась, она делала вид, что не слышит меня – просто сидела мраморное изваяние.

Она стала худее, кожа похожа на папиросную бумагу. Только указательный и большой палец правой руки указывали на то, что она жива – она терла ими друг о друга по кругу, словно скатывала невидимую ниточку в катышек перед тем, как выкинуть ее.

Мы спустились к воде – там снова горели костры, в воде было много лодок и плотов – люди снова использовали праздник для того, чтобы поймать хоть сколько – то рыбы.