Сказ о Белке рыжей и царе подземном

Кащей пьет, взором тяжелым смотрит, а вокруг него девы юные внимание его привлечь пытаются.

- Ой, - слышу, говорит одна, - как у тебя тут красиво, Кащей Чудинович, и богато, а что же служанка твоя в тряпье ходит?

- Это что, мешок? – добавляет вторая, и они смеются-заливаются.

Я кувшин стиснула, снова по царскому знаку подошла, чашу его наполнила. Ох, не пил бы ты столько, Кащеюшка, вон глаза уже дико блестят, огнем светятся.

- Ой, - говорит третья, - а от нее, что ли, навозом несет?

И носик себе пальцами зажала.

- А что, - снова говорит одна из невест Кащеевых, - что же она рябая такая? То ли дело я, кожа белая, ни родинки, ни пятнышка, чисто мрамор.

«С разводами», - хотела сказать я, но промолчала, зубы сжала.

- А у меня, - хвалится другая, - кожа как мука, нежная, мягкая да теплая.

«Паршой осыпается».

- Да и я не отстаю, - включилась третья, - моя, как пух гусиный, гладкая, на ощупь приятная.

«И жира под ней как у гуся откормленного».

- Эй, девка, - зовет меня четвертая, - а откуда такие пятнистые, как ты, берутся?

Я молчу, улыбаюсь приятно, на Кащея не гляжу, ибо взгляну – кувшином огрею.

- Что молчишь? – рассердилась краса-девица. - Мне, дочке княжеской, не отвечаешь?

Вижу, царь чашу сжал, на меня искоса смотрит - в пол глаза опустила и не поднимаю их. Тут девица вскочила, как размахнется и меня своей рученькой пухлой по лицу приложила.

- Знай, чернавка, свое место!

И тут я рассвирепела.

- Чернавка? – говорю яростно, а по щекам слезы катятся. – Девка тебе навозная?! Будут меня твои бабы еще позорить!

Зашипела змеею, и под визг дочки княжеской – «выпороть ее, выпороть!» – из зала побежала. Бегу, щека горит, перед глазами чернота стоит – только почуяла, как руки жесткие меня схватили, к телу горячему повернули, прижали. Ничего от злости дикой не вижу – только темный силуэт передо мной, у которого глаза огнем полыхают.

- Все вон! – орет, а сам на руки меня берет, к груди прижимает, идет куда-то и рычит:

- Зараза ты бессердечная, белка ты дикая, извела ты меня, измучила, не могу из головы выбросить, не могу из сердца вытравить! Ну, скажи хоть что-то, - шепчет, - не молчи, рыжуля, что же ты меня наказываешь!

А я молчу, в потолок гляжу, сердце в груди иссыхает, в головешку превращается.