Берег птицелова

Они сплетались, словно ветви в непроходимой чаще, колыхались, как черви, изредка пропуская через себя яркие вспышки.

Нервная система, такая, какую Итте легче всего было представить, материализовалась.

Воздух в колодце иссякал, молнии вспыхивали все нетерпеливее, ярче, норовили стрелять Итте в мочку уха: слушай, слушай или оглохни, проклятая иттиитка. Она уворачивалась, но движения получались очень медленными, какие бывают во сне. Наконец Итта стукнулась пятками о дно колодца и оказалась в крошечной каморке с четырьмя углами.

Здесь было тесно и пусто, но в каждом углу лежало по простому тяжелому камню.

Под камнями — едва сочащийся свет, очень тонкая полоска. Солнцу было тесно. Золотое, уязвимое, тёплое, оно билось в свою темницу, то тускнея, то разгораясь ярче. Просило о помощи, молило.

Итта поняла, что надо сделать, обрела плоть и постаралась отодвинуть один из камней. Бесполезно. Он был неимоверно тяжел. Попробовала отодвинуть другой — тоже не получилось, третий — напрасно. Только изломала ногти в кровь.

А вот четвертый оказался ей по силам. Уперевшись, собрав всю волю, она заставила пространство послушаться. Камень поддался, отошел в сторону, чуть-чуть, ровно настолько, чтобы солнечный свет разрезал ножом весь бездонный колодец, полоснул, как мечом, по Иттиным рукам и вырвался прочь из-под камня, словно был живым пленником. Желтым шариком, меняющим форму, наподобие вылитого в воду масла, свет метнулся вверх по глубокому колодцу. Ослепил и погас в тумане.

Дар редко объяснялся так доходчиво.

В эти моменты всегда приходил он — стук собственного сердца. Громкий и ритмичный. Защита, поставленная учителем Уленом, вложенная Итте в голову, срабатывала только в критических случаях. Таких как этот.

.....

Итта рухнула внезапно, как подкошенная, не дойдя до амбара ста метров.

Оглянувшись на звук упавшего тела, Эмиль кинулся к ней, но подхватить не успел. Теперь поздно. Пусть лежит, как есть. Не тормошить, не делать резких движений, не разговаривать — ничего нельзя. Негнущимися от волнения пальцами он задрал заляпанный землёй рукав иттиной куртки, нащупал на запястье синюю веточку вены и задвигал губами, считая пульс.

Нос его побелел от напряжения.

— Давненько... — начал Эрик, но Эмиль зыркнул исподлобья, и Эрик сообразил замолчать. Смотрел на запрокинутую голову Итты, на неловко согнувшиеся в коленях ноги, на комья грязи на ботинках. И старался не глядеть в лицо. Оно его пугало. Мертвое, пустое. Но ничего не сделаешь. Стой, жди.