Берег птицелова

Во-первых — я не против. Во-вторых — ты — это ты. Ты всегда принимаешь решения сам. И никогда не было иначе.

— Разве я не советуюсь с тобой?

— Бывает. Но решаешь всегда сам.

— Тогда вот тебе мое решение, — стаскивая с себя свитер, весело сообщил Эмиль. — Я — в баню. Жди меня в спальне.

— А Туон?

— И Туон. Но сначала — жди в спальне.

Эмиль вышел из дома голый по пояс. До бани было — перебежать двор.

— За Эрика не забудь помыться! — напомнила вслед Итта.

— Обойдется! — дверь хлопнула, и ледяной ветер ворвался в дом.

Она поднялась в спальню. Сняла с себя платье, теплые гетры, подумала — и разделась догола. Хотелось сначала как следует замерзнуть, а уж потом согреться.

За окном летел снег. Первый, настоящий, мокрый, он летел наискосок, сдуваемый ветром. Кусты жасмина уже напоминали фату невесты, да весь ночной сад побелел. Крошечные сугробы намело на дождевую бочку, на дровяную поленницу и на ограду табачной грядки.

В рамы задувало с тихим, противным свистом. От холода кожа покрылась пупырышками, и каждый волосок на теле встал дыбом.

Перед еле греющей печкой лежали щепки и лоскутки холста, оставшиеся от портрета короля. Итта сунула в печурку лучины, развела огонь и добавила кусок подрамника.

Эмиль зашел в спальню: мокрые кудри, вокруг талии только красное полотенце.

— О! Голая ведьма! — впечатлился он. — Топишь печь королями?

Он обнял ее, ласково ткнулся носом в темную макушку. Волосы пахли печным дымом, собственно Иттой и еще немного духами.

— Замерзла? Там снег идет.

— Я в окно смотрела — красота.

— А все-таки, что случилось с портретом?

— Испортила.

— Это я вижу. Ногами ломала, не молотком. Значит, сильно злилась. Из-за чего?

— Неважно. Вот уже совершенно неважно. Веришь? — Итта обняла Эмиля крепче, прижалась щекой к его груди. Пусть едет в Туон. Ив права, ему нужно дело, нужны загадки. Одно только неизвестное перо — а он уже горит, горит так, что того и гляди обожжешься.

Они забрались под большое пуховое одеяло. Кровать была широкая и длинная, но ноги Эмиля все равно торчали наружу.

Эрик дрых весь день и полночи. Ближе к рассвету проснулся, пошел до ветру, а больше уже не лег. В доме было тихо, в гостиной валялись раскрытые книги, десятка три, печи уютно потрескивали угольками.

Он снова проголодался и полез в погреб за солониной. Потом обнаружил, что хлеб кончился, пришлось жарить яйца, а уж если жарить, так не меньше пяти штук.