Отравленные морем

Всех сковало странное оцепенение. Никто не решался подойти к телу. Фалетрус молчал, Энрике горестно качал головой:

— Дон Сакетти будет просто в ярости. Он ведь рассчитывал узнать от него насчет планов Маньяско! Боюсь, гибель пленника его не обрадует.

Наконец, доктор тихим голосом заметил, что следовало бы привести покойника в приличный вид и найти лодку, чтобы отвезти его в церковь. Поскольку Энрике не мог заставить себя прикоснуться к мертвому телу, Алессандро отправил его за лодкой.

«Иначе бедного парня, того и гляди, вывернет прямо в комнате, — подумал он. — Его самолюбие не перенесет такого позора!»

Оставшись вдвоем, они с доктором осторожно подняли Манриоло и перенесли на постель. Фалетрус сложил ему руки, обтер кровь с лица и отчего-то нахмурился. Алессандро взволнованно ходил по комнате, размышляя, какие осложнения может вызвать эта внезапная смерть. Случайно задев ушибленный бок, он поморщился.

— Не представляю, как это могло случиться! — вырвалось у него.

Доктор что-то буркнул в ответ.

— Что вы сказали?

— Я говорю, очень странно, что у него на голове появились две новые раны.

Фалетрус провел пальцами вдоль бледной щеки Манриоло, на которой темнела уродливая отметина.

— Он разбил затылок о край мраморного стола, что, вероятно, и послужило причиной смерти. Но перед этим кто-то здорово врезал ему по лицу. Видите? Этой ссадины раньше не было.

Алессандро совсем растерялся.

— Может, он ударился при падении?

Фалетрус скептически хмыкнул:

— Ударился одновременно лицом и затылком? Вряд ли такое возможно! Нет, боюсь, что бедного юношу убили.

***

Ничего не видя перед собой, я врезалась на лодке в какой-то причал, чуть не разбив ее утлый нос о сваи. Поднялся возмущенный гвалт, меня обругали. Кто-то даже схватил меня за плечо, но я вырвалась. Дневной свет резал глаза. После того как валлуко яростно вышвырнул меня из своего сознания, я чувствовала себя, как сова, проснувшаяся средь бела дня.

На меня со всех сторон надвигались чьи-то фигуры, пахнувшие потом, жадным любопытством и сплетнями. Чье-то искаженное злобой багровое лицо зарычало, надвинулось и исчезло. Вырвавшись, я побежала. Как бы мне хотелось сейчас сбежать как можно дальше, дальше от всех! Особенно от себя.

Вслед мне что-то кричали, но я не оглядывалась. Блестящая лента канала казалась непроницаемой и враждебной.