Твое Слово

Короче говоря, я была уверена, что не хочу знать, из-за чего от него веет вселенской тоской с налетом гордого смирения жестокой судьбе.

Но откуда-то же во мне взялся порыв его спросить, хотя это однозначно не принесет мне никакой пользы. А этот вопрос: у тебя что-то случилось? - я задавала только когда допускала, что информация может быть полезна, ну или хотя бы интересна.

Ладно, потом разберусь, на кой черт мне оно надо.

М-м-м… Раш? - позвала я, он повернул ко мне невыразительное лицо, которое я бы ни за что не узнала в толпе, - у тебя…кхм, что-то, - давай, Шура, рожай! - что-то случилось?

Я чувствовала себя так, будто только что избавилась от мучительного запора.

Появилось такое странное облегчение и при этом мелкая дрожь, как когда ты сильно напрягаешь все мышцы, а потом резко расслабляешься. Не знаю почему и зачем, но, кажется, я была готова героически выслушать его нытье. И меня даже немного воодушевляло, что он мне что-то расскажет, а я потом не напишу об этом в газете. Это было странно и как будто бы неправильно. И от этого волнующе.

Что-то подобное я испытывала, когда разрешила где-то лет в пятнадцать или шестнадцать какому-то мальчику на класс старше потрогать свою грудь после уроков в пустом классе. Когда этот прыщавый извращужка с ошалевшими от весны и подростковых изменений гормонами спросил, может ли от пощупать сиськи, я сначала, конечно, хотела сказать твердое «нет».

Ну, потому что хорошие девочки не дают незнакомым мальчикам щупать сиськи в пустом классе. Но буквально за день до этого Олежина мама, в очередной раз решившая пройтись мне по ушам на тему того, какая моя мать потаскуха, рассказывала, как себя должна вести хорошая девочка и что с ней станет, если она перестанет быть хорошей.

И неожиданно для этого мальчика я дала добро на легкий петтинг, ощущая удовольствие от того, что мне класть болта на то, как должна вести себя хорошая девочка, и заодно на Олежину маму, которой я потом этот перфоманс описала в мельчайших подробностях, разве что немного приукрасив.

И это ощущение порочности, бунта против привычного и налета осознанно задавленной стыдливости меня тогда неплохо взволновали.

Сейчас, задавая Рашу вопрос о том, чем вызваны его переживания, задавая этот вопрос, не имея никаких скрытых мотивов и расчетов получить какую-то пользу, задавая, чтобы он мог - прости господи! - облегчить душу, я чувствовала себя так, будто совершенно отбилась от рук! Это было настолько интимно, что я, кажется, даже раскраснелась.