Ненависть и свет между нами

Похоже на враний скелет. Все темные такие?

– Все темные разные. Когда мы приходим к Матери, мы отдаем часть себя, – говорил он. – Три дара: суть, кровь и плоть. А Она возвращает. И мы меняемся.

– Что отдали вы, мастер Пехт?

– Левую лопатку, немного крови и ветер под крыльями. Я ведьми́н, когда-то был. Ведьмины могут ненадолго становится птицей. Это часть сути. Теперь – нет. Теперь у меня только тьма. Много. Она щедра с теми, кто щедр с Ней.

– Но я же видела вас с изнанки. Там были крылья.

– Ты видела то, что от них осталось – скелет.

Пехт дернул пяткой, под ботинком хлюпнуло. Темный процедил сквозь зубы гадкое слово, с тоской и раздражением посмотрел на валяющееся на полу мокрое, грязное полотенце, потом куда-то в угол под потолок. Хмыкнул. Встал. Отщелкнул еще одну койку, верхнюю над той, на которой только что сидел, снял с нее одеяло и тоже бросил мне.

– Холодно, – напомнил он, ухмыльнулся, в темных глазах зажглось по искре.

Теперь я была как капуста, а Пехт уселся обратно на койку, поглубже, пальцы рогульками вывернул, растекшаяся по полу грязная вода и та, что впиталась в полотенце, так же быстро, как разбегалась, потянулась обратно к контейнеру.

– Здесь визор, – догадалась я и покраснела.

В двух дополнительных одеялах стало жарко, как у камина.

Вот я глупь. Могла бы и раньше понять, что за боксом, в которых везут что-то ценное, можно и нужно наблюдать не только снаружи.

– Здесь глаз, а не полный визор. Это не самый новый бокс. Картинка есть, звука нет. А если койку вот так опустить, то под ней не видно. Ты лучше ляг и глаза закрой, будто спишь. Спрашивать можно и так. Тебе ведь хочется? Спрашивай.

– У вас нет лопатки?

Темный дернулся, коротко почти беззвучно рассмеявшись:

– Ребенок… Есть у меня лопатка. Только теперь она навроде клинка, которым вам на отборе руки режут.

– Из железа? Как у мехов? – Теперь я не жалела, что на мне столько одеял, только все равно сделалось зябко.

– Вроде того. Но иначе.

Пехт опирался спиной о стену, прячась лицом и плечами в тени, которую отбрасывала верхняя койка. Собственная тень Пехта была бледнее этой, и будто дрожала, как птичьи перья, когда их ерошит ветер.

– Вы бы тоже поспали, мастер Пехт. Серый весь, – предложила я, ложась, но глаз не закрыла. – Спите. Прямо тут.