Ненависть и свет между нами

Внутри было гадко и серо, неприязнь тех, с кем делила мир внутри ограды, осела на душе, как пепельная пыль.

– Зависть – предвестница раздора, раздор – отец злобы, злоба – мать ненависти, а ненависть оголяет суть и показывает, каковы мы есть, – сказал Пехт и снова странно смотрел, как тогда, когда говорил со мной про свет.

Я снова молчала. Честные вещи и слова часто безжалостны и так же часто вызывают неприязнь. И мне не нравилось то, как темный смотрел, и то, что он сказал, поэтому я ускорила шаг и спряталась от него, отгородилась мобилем.

Столько ждать возможности поговорить и выйти, чтобы желать остаться в одиночестве…

Я вжалась лопатками в корпус мобиля, чувствуя, как внутри меня что-то ломается, и из этих кусков складывается другое, чужое, а мне не хочется быть этим, мне хочется, чтобы солнце утром щекотало затылок, чтобы слышно было, как мама и Нежа возятся на кухне, как стучит в пристройке, звонко ударяя по наковальне, отец. Этот звон не дает спать, потому что Юрай снова дверь не закрыл, и со двора – запах яблок.

Отпустите… Отпустите… Отпуститедайтеуйти…

Прикушенная, чтобы не в голос рыдать, губа ныла. Я натянула рукав свитера на кисть и стирая свою слабость и беспомощность. Некому меня здесь жалеть. И не надо.

– Нена… нави… ненавижу, – шепотом, на пробу произнесла я. Чувство было новое, а слово цеплялось, язык от него жгло и сердце, но слезы перестали течь.

Пехт явился, будто специально ждал, когда у меня отболит. Стоял поодаль, ссутулившись и сунув руки в карманы куртки. Отросшие волосы, приподнятые грубым воротником, топорщились перьями. Все верно, мы рождаемся одни, одни уходим, и боль у каждого своя. Никому лишней не нужно.

Мобили расположились на широкой проплешине без всякого порядка. Заинтересовавшая меня в прошлый раз платформа была не видна. Гудели вешки периметра, вдоль него и между мобилями болтались охранники, словно тоже прогуливались, а не работу выполняли.

– Ты… Давай на ту сторону, где вход, – не слишком внятно, чуть глотая окончания, сказал темный и перекатил что-то во рту.

Тоска уходила из глаз, Пехт перестал сутулится и будто заставлял себя двигаться и говорить медленнее, чем ему бы хотелось. Короткие ресницы приопущенных век вздрагивали. И внутри у него тоже вздрагивало.